Цветы – везде, повсюду, тысячи, миллионы, всех оттенков радуги. Белые ромашки, жёлтые лютики, красные маки, синие колокольчики, фиолетовые ирисы, розовые пионы – росли хаотично, но гармонично, создавая живой ковёр, что переливался красками на солнце.

Солнце – не то холодное зимнее, что светило над озером. Тёплое. Яркое. Летнее. Висело прямо над долиной, освещало каждый уголок мягким золотым светом, согревало кожу.

Деревья – не хвойные, не покрытые снегом. Лиственные. С пышными зелёными кронами. Яблони, груши, вишни – все цвели одновременно, лепестки осыпались медленно, кружились в воздухе.

И в центре – ручей. Чистый, прозрачный, журчащий весело, бежал между камнями, отражал солнце тысячами бликов. Вода тёплая – пар поднимался лёгкой дымкой.

У ручья – большой плоский камень, гладкий, тёплый, идеально подходящий, чтобы сидеть.

Бабочки порхали между цветами. Птицы пели где-то в кронах.

Это было невозможно.

Я стояла, не в силах сдвинуться с места, смотрела, и слёзы жгли глаза.

– Как… – голос сорвался. – Как это возможно? Это магия?

Морфрост стоял рядом, смотрел на долину, и на лице было выражение, что я не могла прочитать – закрытое, отстранённое, но в глазах мелькало что-то болезненное, что он быстро скрыл.

– Да, – ответил ровно, голос был спокойным, контролируемым. – Магия. Очень сильная. Летняя. Древняя.

Сделал шаг вперёд – на траву, но движение было осторожным, почти неохотным, как будто каждый шаг причинял боль, которую он не показывал.

– Это место было создано, – продолжил, и голос остался ровным, бесстрастным, как будто рассказывал о погоде, а не о чём-то личном. – Давно. Могущественной магией лета. Уголок тепла в вечном холоде. Место, где две противоположные стихии могут сосуществовать, не разрушая друг друга.

Прошёл к ручью, опустился на корточки у воды, провёл рукой по поверхности – жест был отстранённым, механическим.

– Магия держится до сих пор, – добавил тише, и в голосе промелькнула нота удивления, которую быстро подавил. – три века. Сильнее, чем я ожидал.

Он не произносил имени. Не говорил "кто" создал. Не делился чувствами.

Просто констатировал факт. Отстранённо. Безлично.

Как будто это место не имело отношения к нему. Как будто он просто показывал мне достопримечательность.

Но я видела.

Видела, как напряглись плечи. Как сжались кулаки. Как отвёл взгляд от камня у ручья, как будто не мог на него смотреть.

И тогда – вспышка.

Резкая. Яркая. В голове.

Воспоминание. То, что я видела во сне.

Это место. Точь-в-точь.

Тот же ручей. Те же цветы. Тот же камень.

И двое на нём.

Морфрост – молодой, смеющийся, босоногий.

И она – золотоволосая, в персиковом платье, цветы в косе.

Аурелия.

Смеялись. Целовались. Лежали на траве, смотрели на небо.

Это было их место. Созданное ею. Для него. Для них.

Здесь.

Видение исчезло, я вздрогнула, вернулась в реальность.

Морфрост стоял у ручья, спиной ко мне, смотрел на воду. В линии плеч читалось напряжение, что он пытался скрыть, но не мог полностью.

Он не говорил. Не делился. Не открывался.

Но мне не нужны были слова.

Я знала.

Знала, кто создал это место. Для кого. Почему он не был здесь три века. Почему каждый его вдох здесь был болезненным.

И что-то кольнуло в груди – острое, неожиданное, болезненное.

Ревность.

Не та поверхностная, злая ревность к девицам на празднике, что приставали к нему, касались, предлагались.

Другая. Глубже. Тяжелее. Страшнее.

Ревность к мёртвой.

К той, что была здесь до меня. К той, что любили так сильно, что он хранит это место три века, не может сюда вернуться, не может отпустить.

К той, которую он любил так, как меня никто никогда не полюбит.

Осознание ударило больно, отрезвляюще, холодно.

Сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, отвернулась, моргнула часто, заставляя их отступить.

Злость поднялась волной – на него, на себя, на эту глупую боль.

Какое мне дело? Завтра я вернусь домой, к людям, к нормальной жизни. Забуду обо всём этом как о страшном сне. Мне нет никакого дела до него и его мёртвой возлюбленной.

Я сделала шаг вперёд – медленно, на траву, отвлекаясь, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом, на красоте вокруг, на цветах…

И увидела.

В центре поляны, под большим цветущим деревом, на траве было расстелено одеяло.

Большое, толстое, тёмно-синего цвета, а на одеяле лежал мой рюкзак.

Потёртый, грязный, знакомый до боли, с оторванной лямкой, с нашивкой университета, что я сама пришила.

Мой. Тот самый. Что я потеряла в Мёртвом Логе.

Я замерла, не веря глазам, сердце заколотилось.

– Это… – выдохнула, указывая дрожащей рукой. – Это мой рюкзак. Как он… откуда…

Морфрост обернулся, посмотрел туда, куда я указывала, и на лице мелькнуло что-то – смущение, почти мальчишеское, как будто его поймали на чём-то тайном.

Прошёл к одеялу, остановился рядом.

– Нашёл, – просто ответил он, проводя рукой по волосам. – Когда охотился на тебя.

– Ты тоже шёл через Мёртвый Лог?

– Элиза, – усмехнулся он, но в глазах мелькнула тень, – я охотник. А ты была добычей. Конечно я преследовал.

Слова прозвучали жёстче, чем он хотел, и он тут же отвёл взгляд.

Я подошла ближе – медленно, опустилась на колени перед рюкзаком, потянулась, коснулась ткани дрожащими пальцами.

Открыла молнию – медленно, осторожно, как будто боялась, что внутри окажется пусто, что это иллюзия.

Но нет.

Внутри – всё моё.

Спальник – свёрнутый, помятый. Одежда, аптечка – с оторванной молнией, но целая. Фонарик, нож, верёвка…

И еда.

Бутылки с водой – маленькие, пластиковые, две целых, одна наполовину пустая. Батончики, сублиматы, полпачки соли, маленький флакончик с остатками святой воды.

И на самом дне, завёрнутый в мою футболку – фотоаппарат.

Сердце ухнуло вниз.

Я вытащила его – осторожно, бережно, как хрупкую реликвию.

Корпус треснут – длинная трещина по боку, но не разломан. Лямка оторвана – болтается на одной застёжке. Объектив целый, экран поцарапан, но не разбит.

Перевернула его, нашла кнопку включения, нажала дрожащим пальцем, не веря, что сработает.

Секунда. Две.

Экран мигнул. Ожил. Загрузился.

Работает.

Он жив. Мой фотоаппарат. Единственная связь с домом, с реальностью, с моей жизнью.

Слёзы хлынули – мгновенно, неудержимо, я прижала фотоаппарат к груди, зажмурилась, пытаясь дышать сквозь рыдания.

– Элиза? – голос Морфроста, обеспокоенный, он подвинулся ближе. – Что не так? Он сломан?

Я покачала головой, подняла взгляд на него – сквозь слёзы, сквозь шок, сквозь осознание, что медленно, но неумолимо приходило.

– Это ты, – прошептала, и голос задрожал от шока, недоверия, злости, восторга – всё смешалось. – Это ты подкладывал мне еду. Под подушку. В комнате. Дважды. Батончики, орехи, вяленое мясо. Из этого рюкзака.

Указала на него дрожащей рукой.

– Ты… ты обманул меня! Я спрашивала! Прямо спрашивала – это ты? И ты сказал НЕТ! Соврал! В лицо!

Морфрост развёл руками – жест был театральным, невинным, но улыбка расползлась по лицу – виноватая, мальчишеская, довольная.

– Технически, – произнёс медленно, и в голосе звучала плохо скрываемая насмешка, – я не соврал. Сказал правду. Просто… не всю правду.

Наклонил голову, усмехнулся шире.

– Фейри всегда хитрят, Элиза. Даже когда говорят правду. Особенно когда говорят правду. Это искусство. Ты должна привыкнуть.

Я смотрела на него, и эмоции бушевали – злость, что он обманул, восторг, что заботился, благодарность, что спас от голода, смущение, что не догадалась раньше.

– Ты… ты кормил меня, – повторила тише, голос дрожал. – Два дня. Спасал от голода. От того, чтобы я не съела вашу еду и не проиграла.