Отпраздновать. С ним.

Эта мысль кажется такой простой и такой… невероятной.

И я, к своему собственному удивлению, понимаю что не чувствую ни страха, ни сомнений. Только волнующий трепет.

Я действительно устала от бесконечной борьбы — за собственную жизнь, за жизнь этой бедной академии. Мне нужен был глоток свежего воздуха. И, кажется, Эдгар Рокхарт собирался мне его дать.

К тому же, я не видела его уже довольно давно – почти месяц. У него тоже, как я поняла, возникли неотложные дела. Война с Дракенхеймом разгорелась с новой силой.

Будто обозлившись на мой отказ, на то, что его настойчивость ни к чему не привела, он сосредоточился на Рокхарте. Попытался переманить у него поставщиков, пытался сорвать его поставки.

Так что, последние дни я часто ловиса себя на мысли, что мне не хватает его редкой усмешки, его несокрушимой уверенности, которое Рокхарт вселял в меня одним своим присутствием.

Так что, когда на следующий вечер к воротам академии подъезжает его карета – не простая, рабочая, а роскошная, лакированная, с гербами на дверцах и четверкой вороных лошадей, – меня колотит от волнения.

Это не просто обед в служебном домике. Это… что-то другое.

И от этого «другого» сердце сердце восторженно замирает.

Я сажусь внутрь, на мягкие бархатные сиденья. В карете пахнет кожей, дорогим деревом и его едва уловимым, терпким ароматом.

Он сидит напротив, и в полумраке его глаза кажутся темными, почти черными. Карета трогается, и мы едем в молчании, но это молчание – не неловкое, а какое-то… уютное, приятное. Гораздо более осмысленное, чем многие бестолковые разговоры.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, госпожа ректор, — нарушает через некоторое время тишину Эдгар, и в его голосе я слышу знакомые теплые нотки.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя, как вспыхивают щеки.

Учитывая, что у меня было одно-единственное рабочее платье, Камилла как только услышала о том, что Рокхарт пригласил меня на встречу, загорелась и притащила мне все свои парадные наряды. Моих возражений она даже не слушала. Однако, благодаря ей, мне удалось выбрать действительно замечательное легкое вечернее платье нежно-зеленого оттенка.

— Как ваши успехи? Я слышал, вы произвели фурор.

И меня прорывает. Я с восторгом рассказываю ему обо всем: о письмах от новых студентов, о предложениях от спонсоров, о том, как изменилась атмосфера в академии. Я говорю, и не могу остановиться, захлебываясь словами и эмоциями.

— …и все это – благодаря вам! — заканчиваю я свой пламенный монолог. — Без вас, Эдгар, ничего бы этого не было. Спасибо.

Он отмахивается, и его рука на мгновение касается моей.

— Это я вам обязан, — отвечает он тихо. — И дело не только в нашем сотрудничестве и снижении издержек производства.

Я сразу вспоминаю тот страшный день в шахте. Лицо Гилберта, искаженное ненавистью. Боль в глазах самого Эдгара.

— Что стало с Гилбертом? — решаюсь спросить я.

При упоминании этого имени лицо Эдгара на мгновение каменеет. Улыбка исчезает, и в его глазах снова появляется тот холодный, тяжелый блеск, который я видела в шахте.

— Я пытался быть… милосердным, — говорит он глухо, глядя в окно на проносящиеся мимо огни. — Из уважения к его отцу. Я не стал отдавать его под суд. Я просто… лишил его всего. Должности, денег, влияния. И приказал исчезнуть. Убраться из моих земель и никогда больше не появляться.

Он замолкает, и я чувствую, какая боль и горечь стоят за этими словами.

— Но он не понял, — продолжает Эдгар, и его голос становится жестче. — В ту же ночь он попытался подговорить нескольких моих мастеров-литейщиков устроить диверсию. Испортить целую партию нового сплава, над которым мы работали полгода. Это была последняя капля.

Я в шоке слушаю его.

Какая же чудовищная, иррациональная ненависть! Даже после полного поражения Гилберт не успокоился.

— Теперь он за решеткой, — заканчивает Эдгар, и в его голосе – бесконечная усталость. — Но и это еще не конец. Мои конкуренты, те самые, с которыми он спелся, теперь пытаются его вытащить. Моим законникам приходится прилагать немало усилий, чтобы он остался там, где ему место.

Я смотрю на него, на его суровое лицо, и мое сердце сжимается от сочувствия. Каково это – быть преданным тем, кого ты считал сыном? Пройти через все это, и при этом остаться таким же сильным?

— Впрочем, — Эдгар резко встряхивает головой, словно отгоняя неприятные мысли, и снова поворачивается ко мне. На его губах снова появляется тень улыбки. — Хватит о грустном. Лучше расскажите о ваших планах.

Я с благодарностью принимаю его попытку сменить тему. Следующие полчаса мы говорим об академии.

Я рассказываю ему о своем безумном плане – не просто подтянуть студентов, а сделать из них элиту, способную побороться за первые места с непобедимой доселе Академией Белого Грифона.

Рокхарт слушает, кивает, задает точные, деловые вопросы. И я снова чувствую себя не просто ректором на приеме у спонсора, а полноправным партнером. Равной

Погруженная в наш разговор, в это удивительное, пьянящее чувство единения, я совершенно не замечаю, как карета останавливается.

— Приехали, — говорит Эдгар, и его голос вырывает меня из моих грез.

Лакей распахивает дверцу.

Я выхожу наружу и… замираю, забывая, как дышать.

Мы оказываемся в центре города. Но это не тот унылый, провинциальный городок, который я себе представляла. Это… самая настоящая сказка.

Центральная площадь залита светом тысяч магических фонарей. Вокруг – величественные здания из белого камня, украшенные статуями и позолотой, шпили башен, уходящие в темное, бархатное небо, витрины дорогих магазинов, сверкающие, как сокровищницы.

Воздух наполнен музыкой, смехом, ароматом жареных орехов и дорогих духов. По брусчатке цокают копыта лошадей, проносятся роскошные кареты, гуляют нарядные, смеющиеся люди.

Я стою, как деревенская девчонка, впервые попавшая в столицу, и просто смотрю, широко раскрыв глаза. После месяцев, проведенных в полуразрушенной, темной академии, этот яркий, живой, дышащий полной грудью город кажется мне настоящим чудом.

— Нравится? — спрашивает Эдгар, и я слышу в его голосе довольные нотки.

Я лишь восторженно киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Он усмехается и, галантно предложив мне руку, ведет меня через сияющую площадь. Я вижу, как на него оборачиваются, как почтительно кланяются ему прохожие.

Он здесь – не просто богатый промышленник. Он – настоящая власть.

Мы заходим в один из самых роскошных ресторанов, расположенный на крыше высокого здания. Отсюда, с открытой террасы, весь город – как на ладони. Море огней, расстилающееся до самого горизонта. Тихая, струнная музыка, хрустальные бокалы, белоснежные скатерти…

Я чувствую себя героиней какого-то старого фильма.

Эдгар отодвигает для меня стул, помогает сесть. Он заказывает для нас какие-то невероятные блюда – тартар из экзотической рыбы, нежнейшее мясо, тающее во рту, легкое, искрящееся вино.

Он ухаживает за мной с такой естественной, такой уверенной галантностью, что я, обычно привыкшая к постоянной борьбе и самостоятельности, вдруг чувствую себя просто… женщиной.

И это ощущение – пьянящее, почти забытое.

Разговор сам собой перетекает с рабочих тем на личные.

Эдгар рассказывает о своих путешествиях, о диких землях, где добывают огненные сапфиры, о горах, где живут последние грифоны.

А я, к своему удивлению, начинаю рассказывать в ответ. Но не о той Анне, в чьем теле я застряла, а о себе, о своей прошлой жизни. Я рассказываю о своей любви к театру, к старым книгам, к долгим прогулкам по осеннему лесу.

Я говорю, и чувствую, как с плеч падает многолетний груз одиночества.

Эдгар слушает. Он действительно слушает меня, и в его глазах я вижу не просто вежливый интерес, а настоящее, глубокое понимание.

Я растворяюсь в этом моменте. В тихой музыке, во вкусе вина, в мерцании городских огней и в тепле его взгляда.