«Довольны? Все?» — проносится у меня в голове, и я чувствую какой-то подвох.

Я вспоминаю сегодняшнюю вспышку Громвальда, его рев о том, что Райнер своими расчетами развалит всю академию. И мне с трудом верится, что при внедрении гораздо более масштабных изменений в таком большом производстве все прошло так гладко. И уж тем более мне не верится, в то, что шахтеры и кузнецы, которым предстояло внедрить новую систему Райнера в производство были «довольны и воодушевлены». Угу, как же…

— Вы уверены, Райнер? — я смотрю на него в упор. — Абсолютно уверены, что не было ни одного недовольного? Ни одного сомневающегося? Вы с каждым говорили лично?

Райнер начинает терять терпение.

— Госпожа ректор, я же сказал, все вопросы были улажены! Я не могу говорить с каждым шахтером лично, это абсурд! Для этого есть руководство! Я постоянно был на связи с помощником господина Рокхарта, Гилбертом. Он решал все организационные моменты.

Я хмурюсь еще сильнее. Становится все интереснее.

— С помощником? — переспрашиваю я. — Даже не с самим Эдгаром?

— Поначалу, конечно, с самим Рокхартом, — поясняет Райнер, явно не понимая, к чему я клоню. — Мы с ним утвердили общую концепцию, ключевые моменты. Но он человек очень занятой. Поэтому, когда дело дошло до технических деталей и внедрения, он сказал, что его помощник, Гилберт, будет моим контактным лицом по всем текущим вопросам. Сказал, что Гилберт полностью в курсе дела и наделен всеми необходимыми полномочиями.

Он замолкает, а я чувствую, как по спине пробегает неприятный холодок.

— И… как вам работалось с этим Гилбертом? — осторожно спрашиваю я.

— Прекрасно! — не задумываясь, отвечает Райнер. — Он был очень любезен и исполнителен. Всегда восхищался моими расчетами, говорил, что господин Рокхарт в восторге от моих идей и полностью мне доверяет. Он сам договаривался с начальниками цехов, сам передавал им мои инструкции… Он делал все, чтобы избавить меня от рутины и дать возможность сосредоточиться на главном – на цифрах. Я виделся с Эдгаром только в самом начале и в самом конце… когда уже все рухнуло, и он был в ярости…

Я слушаю его, и у меня по спине бежит холодок. Я не знаю всех деталей. Не знаю, кто такой этот Гилберт. Но я, кажется, начинаю понимать, в чем была главная ошибка этого гениального, но такого наивного человека как Райнер.

Он проиграл не цифрам. Он проиграл людям.

Гений логики, стал жертвой человеческого фактора, который так часто ломал карьеру и судьбы в моем родном мире. Где-то в длинной цепочке между его идеальными расчетами и суровым, не терпящим ошибок Эдгаром Рокхартом было одно, самое слабое и, возможно, самое гнилое звено. И что-то мне подсказывало, что звали это звено Гилберт.

Я не знаю его мотивов, да и не могу утверждать это наверняка, но что-то во всей этой ситуации мне кажется неправильным.

Перевожу взгляд на Райнера, на его лицо, на котором смешались искреннее недоумение, горечь и обида, и чувствую, как внутри меня все переворачивается.

Где-то здесь, в этой истории, в этой цепи событий, кроется ответ.

Я уверена в этом.

И чтобы его найти, нужно увидеть всю картину целиком. Не со слов Эдгара, не из обрывочных воспоминаний самого Райнера, а своими собственными глазами.

— Райнер, — говорю я тихо, но настойчиво. — У вас остались какие-нибудь записи, связанные с тем заказом? Документы, черновики расчетов, переписка с этим… Гилбертом? Все что угодно.

Он удивленно смотрит на меня.

— Да, что-то должно было остаться, — он все еще выглядит подавленным. — Я не понимаю, зачем вам это, госпожа ректор. Там нет ошибок.

— А я и не ищу ошибок в ваших расчетах, — я качаю головой. — Я ищу другую ошибку. Ту самую «деталь», из-за которой все пошло не так. И я хочу ее найти.

Я не знаю, что именно я надеюсь там увидеть. Может, какую-то нестыковку в отчетах. Может, странное распоряжение от Гилберта. А может, и вовсе ничего.

Но я должна попытаться. Это мой единственный шанс понять, что произошло, и, возможно, найти способ примирить этих двух упрямцев.

Райнер долго смотрит на меня, затем неохотно кивает.

— Хорошо. Кое-что у меня осталось. Я принесу вам все, что найду.

— Спасибо, — искренне благодарю я. — А теперь, думаю, нам обоим нужно отдохнуть. Завтра будет тяжелый день.

Он молча кивает и уходит, а я, совершенно вымотанная, бреду в свою каморку в преподавательском корпусе.

Спустя пару часов, когда я уже собиралась лечь спать, в дверь тихонько стучат. К моему удивлению, на пороге стоит Райнер. Он выглядит уставшим, но в его глазах больше нет той безнадежной тоски. В них горит яркий огонек.

— Простите за поздний визит, госпожа ректор, — говорит он, протягивая мне две стопки пергаментов. — Вот. Это все, что я нашел по делу Рокхарта. А это… — он кивает на вторую, более тонкую стопку, — …мои предварительные расчеты по бюджету академии.

Я приглашаю его войти, и он, видя мой единственный стол, заваленный бумагами, аккуратно раскладывает свои расчеты прямо на полу. Я опускаюсь рядом на колени, и он начинает объяснять, тыча пальцем в цифры и графики.

— Вот, смотрите. Расходы на содержание боевого факультета можно сократить почти на сорок процентов, если пересмотреть контракты на поставку тренировочного оружия и отказаться от закупки артефактов для личных нужд декана Громвальда. Все равно наш боевой факультет сейчас в простое. Закупку пергамента для всей академии можно удешевить на пятнадцать процентов, если заключить договор напрямую с гильдией торговцев, а не через трех посредников, как это делала госпожа Диарелла. Еще можно самим создавать некоторые реагенты для алхимических экспериментов, закупая сырье у травников…

Я слушаю его, и восхищение борется во мне с удивлением.

Он и правда гений.

За несколько часов он нашел столько «дыр» в бюджете, столько возможностей для экономии, о которых никто, похоже, и не догадывался. Или не хотел, учитывая, кто именно руководил академией последнее время.

— Это… это невероятно, Райнер, — выдыхаю я, когда он заканчивает. — Вы… вы настоящий волшебник!

Он смущенно улыбается. Это первая искренняя, теплая улыбка, которую я вижу на его лице.

— Госпожа ректор… Анна… — он впервые называет меня по имени, и от этого простого обращения у меня внутри что-то странно теплеет. — Я просто хотел сказать вам… спасибо. Я сегодня, перебирая эти цифры, составляя эти графики… я впервые за очень долгое время почувствовал себя… живым. Нужным. Я почти забыл это чувство. Спасибо, что вернули мне его.

Он говорит это тихо, почти шепотом, глядя куда-то в сторону, словно стесняясь своей внезапной откровенности. И в этот момент я вижу не гениального арканометрика, не циничного зануду, а просто очень одинокого, несчастного человека, у которого отняли любимое дело.

— И поэтому… — он делает глубокий вдох. — Если вы все же решите, что спонсорство Рокхарта важнее… если вам придется пожертвовать мной ради академии… я… — он сглатывает, — …я пойму. Хоть мне и будет очень тяжело, но я пойму.

Его слова трогают меня до глубины души. Эта внезапная уязвимость, эта готовность к самопожертвованию…

Я осторожно кладу свою ладонь поверх его руки, лежащей на пергаменте. Он вздрагивает от моего прикосновения, но руку не убирает.

— Райнер, послушайте, — говорю я мягко, но твердо. — Никто никем жертвовать не будет. Это не мои методы. Мы найдем другой выход. Я обещаю вам, что сделаю все возможное, чтобы разрешить эту ситуацию с Эдгаром. Мы разберемся. Вместе.

Он поднимает на меня глаза, и в них плещется такая благодарность, что мне становится неловко. Он молча кивает, затем медленно поднимается на ноги.

— Спокойной ночи, госпожа ректор.

Он уже собирается уходить, но на пороге оборачивается.

— Вы очень добры, Анна, — говорит он задумчиво. — Совсем не такая, как Диарелла. И это, с одной стороны, хорошо. Но с другой… — он на мгновение замолкает, — …не желая выбирать между чем-то одним, вы рискуете потерять сразу все. Подумайте об этом.