— Извините за задержку, — сказал я, собирая бумаги. — Эти правительственные дела не терпят отлагательств.

— Конечно, конечно, — ответил Барух, но я заметил, что его голос звучит чуть более рассеянно, чем обычно.

Мы провели еще полчаса в светской беседе о состоянии рынков, перспективах европейской экономики и планах администрации Гувера. Барух обаятелен как всегда, но я ощущал некую натянутость в его манере, словно часть его внимания занята чем-то другим.

Расставаясь у выхода из клуба, он пожал мне руку и сказал:

— Уильям, было приятно встретиться. Надеюсь, ваши правительственные проекты принесут пользу стране.

— Безусловно, Барнард. А ваши европейские связи, надеюсь, помогут укрепить международное сотрудничество в правильном направлении.

Это была едва заметная проба, намек на его контакты с европейскими финансистами. Барух лишь кивнул с неопределенной улыбкой.

Выходя на Пятую авеню, я чувствовал странную смесь удовлетворения и беспокойства.

Наживка заброшена. Теперь оставалось только ждать, клюнет ли рыба.

И надеяться, что в процессе проверки друга я не потеряю не только союзника, но и собственную веру в то, что в этом мире еще остались люди, которым можно доверять.

Впрочем, в финансовом бизнесе паранойя часто оказывается более надежным советчиком, чем оптимизм. Даже если это паранойя по отношению к друзьям.

Организовать слежку за одним из самых известных людей Нью-Йорка — задача, требующая определенной изобретательности. Нельзя просто поставить человека с газетой на углу улицы, когда объект наблюдения знаком половине финансового квартала и имеет привычку замечать детали.

— О’Мэлли, — сказал я, вызвав ирландца в свой кабинет на следующее утро после встречи в клубе, — мне нужна твоя помощь в деликатном вопросе.

О’Мэлли был одним из тех людей, которые умеют растворяться в толпе, несмотря на внушительные габариты. Бывший докер, ставший моим неофициальным начальником службы безопасности, он обладал удивительной способностью быть незаметным, когда это требовалось.

— Слежка? — он сразу понял, о чем речь. — За кем?

— За Барнардом Барухом.

О’Мэлли присвистнул:

— Серьезная мишень, босс. А что конкретно нужно знать?

— С кем встречается, куда ездит, кто его посещает. Особенно интересуют европейцы. Высокий мужчина лет сорока пяти, седеющие волосы, дорогая одежда. Возможно, представляется как мистер Вольф.

— Сколько людей можно задействовать?

— Троих. Если больше, привлечем внимание. Меньше — упустим детали. Работать в сменах, дневное наблюдение — обязательно. И, О’Мэлли, никакой самодеятельности. Только наблюдение и фиксация.

Первые результаты пришли уже к вечеру. О’Мэлли явился с блокнотом, исписанным его размашистым почерком.

— Интересный был день у мистера Баруха, — сказал он, устраиваясь в кресле напротив моего стола. — Утром обычные дела — офис, встречи с клиентами, обед в «Уолдорф-Астории» с сенатором из банковской комиссии.

— А потом?

— А потом стало любопытно. В три часа дня к его офису подъехал черный «Паккард», тот самый, который вы видели раньше. Из машины вышел мужчина, подходящий под ваше описание.

Я почувствовал, как учащается пульс. Значит, контакт состоялся. Быстрее, чем я ожидал.

— Сколько времени продлилась встреча?

— Тридцать семь минут. Мой человек засек по часам. Европеец вышел с портфелем, тем же, с которым пришел, но Джонни заметил, что портфель выглядел более полным.

Классический способ передачи документов. Приходишь с пустым портфелем, уходишь с полным. Или наоборот, в зависимости от направления передачи информации.

— А поведение Баруха после встречи?

— Тут становится еще интереснее. Через час после отъезда европейца Барух покинул офис и поехал не домой, а в Western Union на Бродвее. Отправил телеграмму. Мой человек не смог подобраться достаточно близко, чтобы прочитать текст, но видел, что адрес международный.

Телеграмма в Европу сразу после встречи с возможным агентом альянса. Совпадение выглядело слишком подозрительным, чтобы им быть.

На следующий день картина повторилась с небольшими вариациями. О’Мэлли доложил о второй встрече, на этот раз в отеле «Астор», в приватном обеденном зале.

— Та же длительность? — спросил я.

— Чуть дольше. Сорок пять минут. И на этот раз мой человек заметил кое-что еще. Когда европеец уходил, он нес не только портфель, но и свернутые чертежи.

— Чертежи?

— Длинные листы бумаги, свернутые в трубку. Именно так выглядят технические схемы или инженерные планы.

Я откинулся в кресле, чувствуя тяжесть в груди. Если Барух действительно передавал техническую документацию, пусть даже поддельную, европейским агентам, это означало предательство в самом прямом смысле слова.

— О’Мэлли, а что насчет обратного наблюдения? Барух не заметил слежки?

— Мои ребята знают свое дело. Но… — ирландец помялся, — кое-что настораживает. Вчера вечером Барух совершил странную прогулку.

— В каком смысле странную?

— Вышел из дома в девять вечера, прошелся по Центральному парку, сделал несколько кругов вокруг пруда, постоял у скамейки минут десять, а потом вернулся домой. Как будто проверял, не следит ли за ним кто-то.

Это могло означать два варианта. Дибо Барух заподозрил слежку, либо его научили элементарным приемам конспирации. Оба варианта указывали на то, что влиятельный финансист ведет двойную игру.

Третий день принес окончательное подтверждение моих худших подозрений. О’Мэлли ворвался в кабинет с выражением человека, который видел нечто из ряда вон выходящее.

— Босс, у нас проблема. Барух встретился с европейцем третий раз за три дня. Но на этот раз в совершенно другом месте.

— Где?

— В доках. Причал номер семнадцать, рядом с грузовым пароходом «Гамбург». Встреча длилась всего пятнадцать минут, но мой человек видел, как европеец передал Баруху конверт, а тот в ответ дал ему папку с документами.

Доки. Место, где происходят самые секретные операции, где шум портовых кранов заглушает разговоры, а постоянное движение людей и грузов делает наблюдение почти невозможным.

— А что с пароходом «Гамбург»?

— Отплывает завтра утром. Направление Гамбург с заходом в Саутгемптон.

Все складывалось в законченную картину. Барух передавал информацию европейскому агенту, тот грузил ее на пароход, идущий прямиком в логово альянса. Моя поддельная разработка авиационного двигателя, скорее всего, уже лежала в чемодане, готовая к отправке германским инженерам.

Я встал и подошел к окну, глядя на вечерний Манхэттен. Огни небоскребов мерцали в сумерках, как звезды упавшей с неба американской мечты.

Барнард Барух, человек, которого я считал патриотом и союзником, оказался предателем. Человек, который давал советы президентам и формировал экономическую политику страны, продавал американские секреты потенциальным врагам.

— О’Мэлли, — сказал я, не оборачиваясь от окна, — завтра прекращаем наблюдение. У нас достаточно информации.

— А что дальше, босс?

Что дальше? Обвинить одного из самых уважаемых людей Америки в государственной измене на основании трехдневного наблюдения? Передать информацию властям и надеяться, что они поверят молодому финансисту больше, чем национальному герою?

Или встретиться с Барухом лицом к лицу и выяснить правду из первых рук?

— Дальше, О’Мэлли, я буду делать то, что должен был сделать с самого начала. Поговорю с Барухом честно и прямо. Потому что даже предатели иногда заслуживают шанса объясниться.

Впрочем, в глубине души я уже знал, что объяснений не будет. Слишком много совпадений, слишком четкая схема, слишком профессиональная работа. Барнард Барух играл не на той стороне.

А это означало, что в войне за экономическое будущее Америки я потерял не просто союзника. Я обнаружил врага там, где меньше всего ожидал его найти.