Я стоял на балконе в шелковом халате, держа в руке утреннюю газету «Wall Street Journal» и чашку кофе. Заголовки сообщали о продолжающемся восстановлении экономики, о новых инвестиционных проектах, о росте промышленного производства. Америка медленно, но верно выходила из Депрессии.

— Дорогой, — позвала Констанс из спальни, — неужели даже в медовый месяц ты не можешь забыть о работе?

Я обернулся. Моя жена лежала в постели среди шелковых подушек, ее каштановые волосы рассыпались по плечам, а в глазах играло утреннее солнце.

— Извини, дорогая. Привычка.

Я отложил газету и вернулся в комнату. Констанс протянула мне руки, и я сел на край кровати.

— Вчера ночью мне приснился странный сон, — сказала она серьезно, — Будто мы с тобой стоим на вершине огромной горы и смотрим на мир внизу. И я вдруг поняла, какая на тебе лежит ответственность.

Я кивнул.

— Я никогда не буду скрывать от тебя правду о том, чем занимаюсь. Да, на мне лежит ответственность за тысячи людей, за их рабочие места, за их будущее.

— А что если я захочу участвовать? Не просто быть женой успешного бизнесмена, а стать твоим партнером?

Я посмотрел в ее решительные зеленые глаза:

— Если ты хочешь участвовать в делах, добро пожаловать в Sterling Industrial Group.

Она рассмеялась и притянула меня к себе:

— У тебя, я слышала, есть своя авиакомпания. Она-то мне и нужна. Вот почему я вышла за тебя замуж!

Мы целовались, когда в дверь номера постучали. Я нахмурился мы просили не беспокоить нас до полудня.

— Мистер Стерлинг, — раздался голос портье, — к вам прибыл ваш помощник. Говорит, что дело не терпит отлагательств.

Я встал и накинул халат:

— Минутку.

Открыв дверь, я увидел О’Мэлли. В руках у него был кожаный портфель.

— Босс, это прислал Чарльз Бейкер. Он просил передать это лично в руки.

Он достал толстый конверт с печатью Sterling Industrial Group. Я вскрыл его и пробежал глазами.

— Что случилось? — забеспокоилась Констанс.

Я кивнул О’Мэлли, закрыл дверь и повернулся к жене. В руках у меня были телеграммы из Вашингтона, Лондона, Парижа, Берлина, Токио и Москвы. Сводки наших агентов в Европе. Донесения о тревожных событиях по всему миру.

— Дорогая, — сказал я тяжело, — боюсь, медовый месяц придется прервать.

— Что произошло?

Я обнял жену, понимая, что идиллия закончилась.

— Это значит, дорогая, что мне предстоит спасать мир. Снова.

Слегка отстранившись, я посмотрел на Констанс. Ее глаза были полны решимости, а не страха.

— Что ж, мистер Стерлинг, — сказала она с той самой дерзкой улыбкой, которую я полюбил с первой встречи, — похоже, наше настоящее приключение только начинается.

Я снова поцеловал ее и направился к двери.

Медовый месяц закончился. Начиналась новая глава в истории Уильяма Стерлинга. История, которая определит судьбу не только Америки, но и всего мира.

— Антонина Сергеевна, завтра Снегирёв возьмёт вас на операцию, — сухо сообщила медсестра и вышла.

Соседки по палате погрузились в свои дела, а Тоня непроизвольно приложила руки к груди.

Сердце болело давно, но решиться пойти к врачу было сложно. Всё из-за работы. Можно отпроситься на один день, но пропасть на неделю-другую — уже сложнее. И дело даже не в назначенной операции, а длительном подготовительном походе по врачам. Но теперь всё будет хорошо!

Тоня подложила себе под спину подушку и сильнее прижала руку к сердцу. Что-то оно на радостях оживилось и заворошилось. Дышать стало тяжело. Женщина замерла сусликом, зная, что скоро пройдёт, но неожиданно поплыло перед глазами и… отпустило. Стало удивительно легко.

Тонечка даже испугалась своего воздушного состояния, и не зря. Она смотрела на палату сверху. Соседки продолжали заниматься своими делами, а её тело неловко обмякло на тощей подушке. Захотелось кричать, но потянуло куда-то вверх, а там…

Вечное ожидание.

Тоня не забыла себя и прекрасно осознавала, что стала серой тенью и болтается в небытии среди таких же несчастных. Те, кто был потемнее — истончался и пропадал, а светленькие, наоборот, крепчали, обретали контур и устремлялись ввысь.

Тоня же оставалась парить серой тенью в мрачном пространстве. Однажды до неё дошло, что здесь находятся все те, о ком мало кто вспоминает на Земле. Вот о ней помнил только работодатель.

Он содержал «Лавку древностей» и продавал разные интересные штучки из старины.

Ассортимент был незатейливый, но колоритный. Множество бабушкиных прялок, ступок, мельничек, корыт… Тоне нравилось работать в «Лавке древностей».

Её работодатель создал там особенную атмосферу, и Тонечка частенько погружалась в фантазии, представляя себя ловкой крестьянкой или оборотистой купчихой, образованной боярышней или даже царевной-прогрессором.

Покупателями в лавке были в основном иностранцы и их привозили на автобусе, а в остальное время редко кто заходил, и Тоня запоем читала книги. Это была её страсть. Когда-то она гордилась тем, что много читает, но после тридцати стала воспринимать книжную зависимость как болезнь. В книгах всё было ярче и интереснее. Жизнь проходила мимо, пока Тоня жадно следила за приключениями героинь.

Она пыталась переключиться на полезные книги, чтобы заскучать и наконец-то бросить чтение, но авторы подавали материал так интересно, что Тоня вновь увлекалась и не замечала, как сменяются года.

Однажды она волевым усилием ввела в свою жизнь новое увлечение: умея хорошо рисовать, она решила иллюстрировать прочитанные книги. Однако её работодатель резонно заметил, что таким образом она продолжает сидеть и пялиться в экран.

— Иди рисуй на улице! — посоветовал он.

— Граффити? Нет, мне не нравится… это неаккуратно, и даже хорошие картины почему-то выглядят неопрятно.

Тогда мужчина что-то поискал в интернете и показал Тоне:

— Вот смотри, какие прелестные маленькие зарисовки делают возле люков или на крошечном элементе стены. А тут целая картина на асфальте, как будто черти вылезают из бездны.

— Но эти картины недолговечны, — возразила женщина, но её взгляд не отлипал от оригинальных сюжетов. Они были грандиозны или очаровательно милы. А главное, всё это видели люди и сразу высказывали своё мнение. Так Тоня стала художником-любителем стрит-арт и вылазки на улицу пошли ей на пользу.

У неё даже появились новые знакомые, но своё сорокалетие она всё равно встретила на работе в одиночестве. Быть может, если бы больше зарабатывала и приоделась бы, то кто-нибудь начал ухаживать за ней, но денег хватало только на оплату коммунальных услуг, еду, книги и поддержание дачного домика в сносном состоянии. Вот такая жизнь была у Тони, а дальше было бы только печальнее.

Она осознала это с особой отчетливостью только сейчас: все-таки раньше она ныряла из одной книги в другую и жила чужими делами, эмоциями, а сейчас поняла, что жила она так, что кроме работодателя никто не заметил, что её больше нет.

— Правильно поняла! — раздался возле Тони голос.

Она вздрогнула и начала оглядываться, но повсюду бродили всё те же серые тени, такие же никчемные души, как она.

— Мир меняется, и зла на Земле больше не будет, — торжественно объявил голос.

— Да? Это здорово, — искренне обрадовалась Тоня.

— Светлые души получат больше сил и возродятся, — продолжил голос.

— Это хорошо, — кивнула Антонина и вновь была искренна. А ещё была счастлива, что с ней хоть кто-то заговорил. — А я? Что будет со мной?

— Ты не злая и гневливая, — констатировал голос, — не завистливая, не спесивая, не ленивая.

Тоня замерла и слушала, боясь пропустить важное для себя, но вот это «не» чуточку насторожило её.

— За всю свою жизнь никого не убила, не обидела, не оскорбила, не украла и не сделала подлости.