Я почувствовал, как участилось сердцебиение. Констанс была слишком проницательной женщиной, чтобы не замечать некоторые особенности моего поведения.

— Опасный? — переспросил я, стараясь сохранить легкий тон. — Разве могут быть опасными цифры в банковских книгах?

— Могут, если эти цифры меняют жизни людей, — тихо ответила она. — А твои цифры именно это и делают.

Она сделала шаг ближе, и я почувствовал тонкий аромат ее духов. Что-то французское, изысканное, с нотками жасмина и розы.

— Констанс…

— Не говори ничего, — прошептала она, поднимаясь на цыпочки. — Просто поцелуй меня.

Наши губы встретились в долгом, страстном поцелуе. Мир вокруг, опера, публика, даже звуки оркестра, настраивающего инструменты, все исчезло. Существовали только мы двое в этой бархатной ложе, освещенной мягким светом.

Когда мы оторвались друг от друга, Констанс прижалась к моей груди:

— Уильям, я не хочу возвращаться в зал. Останемся здесь.

Я обнял ее крепче, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с моим:

— Но второй акт…

— Второй акт может подождать, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько женского лукавства и желания, что у меня закружилась голова.

Я задернул тяжелые бархатные портьеры, отделив нашу ложу от остального мира. Приглушенные звуки оперы доносились словно из другой реальности, создавая романтический фон для наших объятий.

Констанс села на широкий диван у задней стенки ложи, и я устроился рядом с ней. Ее рука легла мне на грудь, а глаза светились в полумраке.

— Знаешь, — прошептала она, — когда я была маленькой девочкой, я мечтала о принце, который унесет меня в волшебный замок. Но сейчас понимаю, что лучше принца может быть только мужчина, который создает собственное королевство.

— Королевство?

— Твой банк, твои люди, твое влияние. Ты строишь что-то новое, Уильям. И я хочу быть частью этого.

Она повернулась ко мне всем телом, и изумрудный шелк ее платья зашуршал в тишине ложи. Мои руки сами собой обхватили ее талию, и мы снова оказались в объятиях друг друга.

На сцене Тоска пела свою знаменитую арию «Vissi d’arte», но для нас существовала только наша собственная музыка: учащенное дыхание, шорох шелка, приглушенные слова нежности.

Страсть, которую мы так долго сдерживали, наконец вырвалась на свободу. В бархатной полутьме оперной ложи, под звуки бессмертной музыки Пуччини, мы отдались друг другу с той безоглядностью, которая приходит только к тем, кто понимает хрупкость счастья в этом непредсказуемом мире.

Когда занавес опустился под аплодисменты зрительного зала, мы лежали в объятиях на диване, укрытые моим смокингом. Констанс рисовала пальцем узоры на моей груди, а я гладил ее волосы, растрепавшиеся от наших ласк.

— Уильям, — тихо сказала она, — что бы ни происходило в твоей жизни, какие бы опасности тебя ни ждали, помни, у тебя есть я. И я никуда не уйду.

Я крепко прижал ее к себе, понимая, что эта женщина стала для меня гораздо большим, чем просто красивой спутницей. Она стала якорем, который удерживал меня в мире нормальных человеческих чувств среди финансовых интриг и политических игр.

Огни оперного театра медленно гасли, публика расходилась, но мы не торопились покидать нашу бархатную крепость. Эта ночь стала рубежом в наших отношениях.

После нее уже нет пути назад к простым светским знакомствам. Теперь мы связаны узами, которые сделали нас уязвимыми друг для друга, но и невероятно сильными вместе.

Утро встретило меня ледяным дождем, барабанящим по окнам особняка. Я сидел в библиотеке с чашкой крепкого кофе, просматривая утренние газеты, когда мой взгляд наткнулся на заголовок, от которого кровь застыла в жилах.

«КРАСНАЯ УГРОЗА В СЕРДЦЕ УОЛЛ-СТРИТ», — гласила первая полоса «Wall Street Journal». Подзаголовок был еще хуже: «Банкир-социалист подрывает основы американской экономики».

Статья, подписанная Генри Макмиланом, одним из самых влиятельных финансовых журналистов страны, написана с хирургической точностью профессионального клеветника. Каждый абзац содержал тщательно выверенную дозу яда:

«Программа так называемого микрокредитования мистера Уильяма Стерлинга представляет собой не что иное, как попытку внедрения социалистических методов в американскую банковскую систему. Выдача займов без должного обеспечения, льготные процентные ставки для „рабочих семей“, пропаганда „равных возможностей“ — все это прямо заимствовано из большевистского арсенала экономических диверсий».

Далее шли «свидетельства экспертов». Анонимные источники из федеральных органов, которые якобы «серьезно обеспокоены деятельностью мистера Стерлинга». Особенно меня поразил один пассаж:

«По данным наших источников, банк „Merchants Farmers Bank“ получает финансирование от подозрительных источников, возможно связанных с международными коммунистическими организациями. Цель этого финансирования очевидна — разрушить доверие американского народа к традиционным финансовым институтам».

Я отложил газету и потянулся к следующей. «New York Times» была более сдержанной, но не менее ядовитой. Редакционная статья под названием «Опасность популистских экспериментов в банковском деле» содержала изящные академические формулировки, которые, однако, несли тот же смысл.

«Tribune» пошла еще дальше, поместив на третьей полосе карикатуру: я был изображен в русской ушанке с красной звездой, раздающий деньги толпе оборванцев на фоне разрушенной Статуи Свободы. Я быстро просмотрел все газеты.

В библиотеку ворвался О’Мэлли. Его обычно невозмутимое лицо выражало такое возмущение, что я приготовился к худшему.

— Босс, включите радио! — воскликнул он, не дожидаясь приглашения присесть. — По всем станциям передают одно и то же.

Я повернул ручку моего «Филко», последней модели радиоприемника в деревянном корпусе, стоявшего на мраморном столике между книжными шкафами. Динамик ожил голосом диктора станции WOR:

«…продолжаем специальную передачу „Угроза американским ценностям“. В студии экономист Гарвардского университета профессор Чарльз Уилсон. Профессор, скажите нашим слушателям, насколько опасны подобные социалистические эксперименты в банковской сфере?»

Голос, который ответил диктору, звучал авторитетно и убедительно:

«Видите ли, Джон, то, что делает мистер Стерлинг, противоречит самым основам капиталистической системы. Банки существуют не для благотворительности, а для обеспечения прибыльности инвестиций. Когда мы начинаем выдавать деньги всем подряд под заведомо убыточные проценты, мы подрываем доверие к доллару и стабильности всей финансовой системы».

Я переключил на WABC. Там шла передача «Американский час», которую вел популярный радиокомментатор Фредерик Чейз:

«Друзья мои, сегодня я хочу поговорить с вами о том, как иностранные идеи проникают в нашу священную экономику. Есть люди, я не буду называть имен, но вы знаете, о ком я говорю, которые прикрываются красивыми словами о помощи бедным, а на самом деле разрушают тот порядок, который сделал Америку великой…»

О’Мэлли сжимал и разжимал кулаки:

— Босс, это не случайность. Я уже проверил, все эти передачи идут в одно время, по одному сценарию. Это не случайная атака.

Я выключил радио и налил себе еще кофе. Моя рука оказалась удивительно спокойной, хотя внутри бушевала ярость.

— Конечно, не случайная, а тщательно спланированная. Морган не может сидеть спокойно. Я уже дважды заключал с ним перемирие, но он дважды нарушал его. Теперь он бросился в окончательную атаку. Причем не разбрасывается мелочами. Если уж бить по репутации, то сразу по всем фронтам.

— А что с остальными газетами?

Я указал на стопку изданий, лежавшую на персидском ковре возле кресла:

— «Herald Tribune» пишет о «подозрительных связях Стерлинга с радикальными элементами». «World» анализирует «угрозу традиционным банковским ценностям». «Evening Post» публикует интервью с «обеспокоенными клиентами крупных банков».