Антонина оказалась права, это «не» звучало осуждением. Вроде дурно о ней не говорят, но кроме разочарования ничего не чувствуешь. А ведь всегда считала себя хорошим человеком, а тут получается, что она всего лишь не плохая!

— Однажды ты совершила поступок. Принесла брошенного котенка домой, — произнес голос, но Тоня вынуждена была признаться:

— У мамы оказалась аллергия и мне пришлось вернуть его туда, где взяла, — прозвучало жалко.

Но в те времена не было приютов для животных, да и откуда девочке было знать о том, что делать с никому не нужным котенком. Она сделала тогда, что могла: спросила у соседей, не нужен ли им котик, позвонила одноклассникам… Тоня хорошо помнила своё бессилие, выпуская из рук тёплый комочек. На всю жизнь запомнила — и больше никогда не подходила к животным, чтобы случайно не обмануть их доверия, как в детстве.

— Ты взялась расписать стены старого детского садика, но не довела до конца…

— Мама сказала, что надо мной все потешаются, потому что я сама купила краски и за работу ничего не попросила. А она даёт мне деньги не для того, чтобы я…

Голос больше ничего не говорил, и Тоня понимала — почему. Она больше никогда никуда не лезла со своей инициативой, да и не требовалось больше. А если помогала кому-то, то только в своих мечтах. Уж там-то она разворачивалась во всю!

Молчание затягивалось и Тоне показалось, что она опять будет бродить в безвременье целую вечность.

— Я дам тебе шанс, доказать, что ты полезна миру.

— Спасибо. А что мне надо будет делать?

— Зажигать в сердцах людей свет.

— Но как? — опешила Антонина. — Что я могу?

— Ты займешь место в одном из своих перерождений, и когда я увижу, что твоими стараниями зажегся свет в чьей-то душе, а в мире стало светлее, то твоё будущее будет пересмотрено.

— Ох… как же это…

Душа Антонины заметалась.

— …но разве можно в прошлом что-то менять? — вырвалось у неё.

— Это твоя задача, а об остальном не думай.

— Но…

Тоня понимала, что сейчас самое время задавать умные вопросы, но она слишком разволновалась, а тем временем вокруг всё стало исчезать, потом её окутала темнота и тут же вытолкнуло в свет.

— А-а-а-а-а, — закричала она, почувствовав удар по попе.

— Какая крепенькая девочка! Красавица! Иди к мамочке, — засюсюкал кто-то.

— Какие у нас умненькие глазки, какие крепенькие ручки… — раз за разом слышала Антонина и фыркала.

Ну, где там ум они приметили, если у неё всё в глазах расплывается, причем как зрительно, так и в мыслях.

Но в рассеянности сознания было спасение, потому что ощущать себя младенцем было тоскливо, странно и… противоречиво.

Этот период остался в её памяти отрывками. Она запомнила ласковые руки и голос мамы, басовитое жужжание отца и грубоватый голос деда. Как бы Тоня ни пыталась сосредоточиться и напомнить себе, что является младенцем только внешне, каждый раз таяла и испытывала эйфорию при контакте с близкими. Она буквально погружалась в чистую, ничем не замутненную радость и это было волшебно.

Мама, отец, дед часто брали свою кровиночку на руки и носили по дому, воркуя над ней.

Тоня от души дрыгала ножками и умилялась радостным возгласам взрослых. А ещё ей нравилось касаться своими крохотными пальчиками лиц родных. Они от этого впадали в экстаз и даже суровый дед восторженно лепетал всякие глупости.

Ещё были няньки и какие-то старухи. Их Тоня невзлюбила сразу. От них дурно пахло, но все делали вид, что не замечают этого. Нянька постоянно дышала на маленькую Тонечку чесноком или луком, а старухи воняли издалека. То ли они плохо следили за своей гигиеной, то ли дело было в невозможности освежить одежду. Как бы то ни было, Тоня терпеть не могла, когда они брали её на руки, но, признаться, делали они это не часто. Мама не любила этого, а сама Тоня в таких случаях плакала и выкручивалась. В ответ на свой малышовый протест всегда слышала осуждающее:

— Строптивица растет! Ишь, норов кажет. Ты, матушка-боярыня, поменьше балуй её, а то пропадет девка через выкрутасы свои.

— За языком следи, а то отрезать можно! — изредка огрызалась мама.

— Ой, матушка, это я так… по бабьей дурости, — тут же отступала вредная старуха, но все они умели очень хорошо притворяться.

Тоня никак не могла понять, зачем мать держит подле себя баб и старух. Она такая молоденькая и ладная, а окружила себя стервятницами. Ну, ладно, толстая нянька. Она хоть и дышит чесноком, но вовремя меняет описанные тряпки и ловко подмывает, а остальные…

Антонина вновь не успела додумать и потерялась в буднях, лишь изредка выплывая из рассеянности и играя с родичами. В следующий раз она хорошо осознала себя на руках деда.

— Э, ягодка моя, отпусти-ка бороду! Дай своему деде свободы… — просил Тоню крепкий старикан. Она из озорства наоборот крепче ухватилась и потянула его к себе, чтобы погладить по щеке. Соскучилась. Очень соскучилась и не могла себе объяснить столь сильную привязанность.

— Деда-а, — пролепетала вдобавок и, видя его радость, сама обрадовалась и неожиданно для себя засмеялась.

— Ах, моя красавица! Умница и ладушка! Слышали? Знает, кто ей деда! А как заливается смехом… Моя любимая кроха!

Потом были первые шажочки и выезд из Москвы. Другой терем*(раньше теремом называли женский этаж, как правило, верхний), новые люди и свежий воздух. Только там Тоня поняла, насколько жарко и душно было в городском тереме. Понятно, что её боялись простудить, но только перебравшись в деревню, она наконец-то, вздохнула полной грудью.

В дом Тоню приносили только ночевать, а все остальное время её выгуливали в саду, и если бы не комары со слепнями, то счастью малышки не было бы предела.

Вся эта благодать сменилась возвращением в город и знакомой духотой. Мало того, что терем топили днём и ночью, так ещё в одной горнице вместе с крохой спала нянька, а она мало того, что храпела, так ещё зад её по ночам барствовал и трещал без умолку.

Но что она могла поделать? Возмутиться? Сказать? Ведь уже сносно лепетала! Но никто не вслушивался в её слова. Говорит — и ладно! Тоне казалось, что она могла прочитать стихи и в ответ на это слушатель только мотнул бы головой, отгоняя наваждение, и улыбнулся бы, как ни в чём не бывало.

Но, конечно, дело было не только в невнимании к выходящим за рамки потребностям малышки. Тоня уже поняла, что в тереме каждая женщина занимает определённое положение, и сдвинуть её непросто. А все потому, что дед Тони — думный дьяк разрядного приказа! Над Еремеем Дорониным стоит только боярин Кошкин-Захарьин и сам великий князь, а остальные… Тут всё сложно.

Большинство бояр да князья, безусловно, выше по положению и зовут дедушку Еремейкой, а кое-кто и пальцем грозит, но к ногтю прижать не смеют, как любого другого думного дьяка.

Вон как достаётся ото всех дьяку хлебного приказа! Вечно он виноватым выходит перед всеми, а Доронину поди скажи гадость, если он ведает делами всех служивых людей.

Но это пока Тонины догадки. Из подслушанных разговоров она сообразила, что Московское княжество разрастается, и роль думных дьяков растёт. Раньше они были кем-то вроде секретарей-помощников у думных бояр, а теперь они главы приказов, и уже бочком сидят в думе, да что-то присоветовать могут.

Ну, да бог с княжеством! Тоня узнала, наконец, что её имя Евдокия! А то раньше ягодкой звали, да радостью маминой, а теперь вот Дуняша чаще проскальзывать стало. А ещё она познакомилась со своей старшей сестрой Марией! Машенька оказалась старше всего на пару лет, но её уже сажали за работу, и пока малышка Дуняша тискала в ручках тряпочки, та крутила веретено под присмотрим других женщин. А мама вновь была беременна: в семье ждали мальчика.

Как только у мамы округлился животик, Дуня перестала быть центром внимания домочадцев и дворни. Рядом с ней чаще всего оставалась Маша и её нянька. Дунина же толстуха только продолжала ночевать рядом, а остальное время теперь крутилась возле мамы. Все ждали наследника, и разговоры были только об этом.