— Ну-у, — нехотя протянула Дуняша, — чиркнула пару строк бывшей невесте Петра Яковлевича.

— Что именно? — наседала Маша, не ожидая ничего хорошего.

Дуня подбежала к двери и проверила закрыта ли она. Потом вернулась к сестре и прошептала на ухо:

— Я написала княжне Холмской, чтобы она свои кривые ручонки не тянула к Петруше, а косые глазоньки свернула с его двора, потому что он мой.

— Что? — шокировано переспросила Маша, роняя рукоделие и оседая на сундук, и Дуня повторила:

— Она же была невестой Петра Яковлевича, а потом нос отвернула.

— Да это я знаю, ты про послание…

— Ну так я и написала, чтобы духу её не было, потому что Петруша нужен другим… более красивым и умным!

Мария взвыла и заходила кругами по горнице:

— Она нас в порошок сотрет! Холмские… они же! Дунька, как ты могла! Ты хоть понимаешь, что натворила?

Дуня изображала спокойствие и молчала.

— Кто ещё об этом знает?

— Никто, — едва слышно пробормотала она, жалея, что призналась.

— Кто передавал письмо?

— Я.

— Ты?

Дуня кивнула и зашептала:

— Я тайно… в церкви подсунула в складку на рукаве.

— Но… а если тебя заметили?

Сестра активно замотала головой и Машу чуть отпустило.

— Так значит, ты любишь Петра Яковлевича?

— Чего? — теперь уже Дуня вылупилась на сестру.

— Ну ты же сама… — Маша ничего не понимала.

Дуняша всплеснула руками и начала объяснять основы психологии, но сестра не поверила в эффект собственницы. А зря!

Через пару дней в девичьей Кошкиных им по секрету сказали, что бывшая невеста Петруши копытом бьёт, желая вновь видеть его своим женихом.

Племянницы Евпраксии Елизаровны гадали, где Матрёна Холмская могла увидеть брата с новой ногой — он вроде бы ещё не выходил в свет…

Дуняша расцвела от услышанных новостей, а Маша бросала на неё взгляды и крестилась.

Сестры не видели, как приглядывавшая за ними Евпраксия Елизаровна поднялась и наведалась к сыну, чтобы посмотреть Дунины рисунки с её пометками. С утречка к ней заходила доверенная женщина будущей сватьи и показывала подмётное письмецо к дочери от неизвестной соперницы. Княжна хотела узнать, кто ей перешёл дорогу.

Боярыня очень удивилась словам посланницы, ведь Матрёна сама отстранилась от Петруши и тем самым рассорила две семьи. А когда Евпраксия Елизаровна посмотрела письмишко, ещё больше удивилась… А потом повеселела и сейчас, глядя на девчонок Дорониных, убедилась в своих подозрениях. Вот только сравнит буквицы, чтобы точно знать, за кого молиться, а после можно к свадебке готовиться.

Маша стала частой гостьей в кремле и немного освоилась там, а Дуняша оставалась дома с Милославой, но подолгу сидеть и вышивать она не могла. В очередной раз сбежав от мамы, Дуня решительно взялась за обучение беспутного Митьки и тоскующей по непонятно чему Аксиньи. Митька давно ждал, что придумает для него боярышня, а здоровенная Аксинья даже не догадывалась, что её тяжелые вздохи давно привлекли внимание Дуняши. И вот, боярышня начала учить их валять шерсть.

По её замыслу Аксинья должна была валять валенки, а тощий Митька шить игрушки.

Девочка терпеливо объясняла основы работы с шерстью, показывала конечный результат и наблюдала, как получается у её учеников и есть ли у них энтузиазм. И вдруг, несколько дней спустя:

— Прости, боярыня, — бухнулся на колени Митька, — не могу я этим заниматься, —

признался он и втянул голову в плечи.

— Да ты даже не прочувствовал, — удивилась Дуня. — Это же не просто работа, а для души! Надо посидеть, придумать, разработать модель и создать…

— Бам! — Митька стукнулся лбом об пол, заставляя боярышню подскочить и нервно нарезать круги вокруг него.

— Бам! — повалилась на колени, валявшая валенки Аксинья и завыла, что она бы душу отдала, чтобы делать такие славные вещички, которые поручили бестолочи Митьке.

Дуняша смотрели на этих двоих, широко открыв глаза. Оказалось, что Митьке понравилось валять однотипные валенки и ни о чём не думать, а богатырше Аксинье возиться с мелкими деталями и придумывать что-то новенькое.

Выслушав их, Дуня расстроилась, но неволить своих учеников не стала. Честь по чести каждому помогла организовать в доме уголок, чтобы начать дело по душе и, посмотрев на них со стороны, поняла, что зажгла в сердцах этих двоих что-то светлое. Это осознание привело её в трепет. У неё получилось!!!

Маша смотрела на смешно пританцовывающую сестричку и хихикала. Она не понимала, чем взбудоражена Дуняша, но её счастливый вид оказался заразителен и вскоре Маша расправила плечики и пошла лебедушкой по светлице. Дуняша задорно притопнула, а потом со смехом изобразила пустившегося в пляс кавалера и так девчонкам весело стало, что вбежавшую Любашку они заметили только тогда, когда она включилась в их пляску.

— Ух! — довольно высказалась Маша.

— Ага! — ответила ей Дуня и обе они рассмеялись.

— Боярышни, я чего пришла… там Ирина Владимировна от Кошкиных которая…

— Да поняли мы, говори уже! — поторопила Дуня.

— Так я и говорю, всех Дорониных с поклоном приглашают на свадьбу Петра Яковлевича и княжны Холмской.

Любаша встала ровно и поклонилась, как сделала это Ирина при передаче приглашения Милославе.

Дуня махнула рукой Любаше, отпуская её, а сама повернулась к Маше.

— И осени ждать не стали! — воскликнула Маша, а после видно вспомнила, какие разговоры шли о ссоре Кошкиных с Холмскими и понимающе покивала. А после повернулась к Дуне и таинственно произнеся:

— Права ты была, сестричка! — схватила Дуню за руки и закружила её по светелке.

А дальше были хлопоты. Кошкины и Холмские торопились наверстать упущенное и хотели успеть поженить молодых до масленицы.

Дуня же неожиданно для родных притихла и ходила задумчивой. Она не могла никому сказать, что отныне каждый день ложится спать с мыслью, что утром проснётся в другом теле и другом месте. Она же выполнила поставленные условия для того, чтобы продолжить жить там… в другом теле и другом времени! Она зажгла что-то светлое в сердцах Митьки и Аксиньи! Но всё оставалось по-прежнему…

Такой же тихой отправилась Дуняша на свадьбу к Петру Яковлевичу. Она поучаствовала в свадебном обряде и с облегчением поняла, что задержалась для того, чтобы видеть счастливые лица молодых. Пётр Яковлевич не сводил глаз со своей княжны, а она мило краснела и старалась держаться поближе к нему.

Дуняшу не приглашали за стол, но она видела молодых в церкви и вместе с другими детьми провожала их к дому. Ей показалось, что пара будет счастлива.

Вечером Дуня с печалью смотрела на своих родных и ластилась к ним, не сомневаясь в том, что её жизненный путь здесь завершен. Она не на шутку испугала семью, завуалированно прощаясь со всеми. Дед разнервничался и начал пытать дворовых, чтобы выведать, что случилось. Даже вернувший и уже готовящийся к новой поездке отец встревожился и подхватив её на руки, просил признаться ему, что она натворила, обещая защитить от всех врагов. А мама, сестра и братик долго сидели в её светелке, держа Дуняшу за руки, вопросительно заглядывая ей в глаза. Она едва сдержала слезы от мысли, что так они пытаются неосознанно её удержать.

— Я вас всех очень люблю, — засыпая, прошептала она, уверенная, что проснётся в больнице. — Очень люблю.

Дуняша открыла глаза. Во дворе орал петух, Веденей ругал боевых за нерасторопность, а ключница честила хлебопёка. Ощущение покоя разлилось по телу. Она осторожно выбралась из-под закинутой на неё во сне руки сестры, оставшейся ночевать рядом.

Жалела ли Дуняша, что не вернулась домой? Отчасти да. В этом времени не хватало многого. Но… она посмотрела на обнимавшую её во сне сестру и улыбнулась: зато здесь есть любящая семья!

И всё же хотелось разобраться с поставленным условием возвращения в свой мир. Сказано было, что она должна зажечь свет в чьей-то душе, но когда Дуня исполнила повеление, то возврата не произошло. В памяти всплыли слова, которые она не учла «…а в мире станет светлее…». Вот, значит, как.