— Именно. И это главная ошибка. Нельзя в нынешних условиях делать вид, что вокруг ничего не изменилось. Частная промышленность должна стать частью общего плана развития страны, а не противопоставлять себя ему.

Бауман медленно кивнул:

— Знаете, Леонид Иванович, в этом что-то есть. Такой подход… — он сделал паузу, подбирая слова, — он мог бы найти понимание в определенных кругах. Особенно сейчас, когда идет дискуссия о путях индустриализации.

Он вскочил и прошелся по кабинету. Потом подошел ко мне и слегка наклонился, понизив голос:

— Я бы советовал вам подготовить подробную записку. Четко обозначить разницу между вашим подходом и позицией Крестовского. И особенно упирать на практические результаты — качество продукции, технологические инновации, готовность к сотрудничеству с государственными органами.

— Когда нужна эта записка?

— Через неделю в Москву приезжает товарищ Орджоникидзе, — Бауман многозначительно посмотрел на меня. — Будет знакомиться с состоянием промышленности. Очень своевременный момент для таких предложений.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен:

— Только без лишней спешки, Леонид Иванович. Сейчас главное — правильно сформулировать позицию. Чтобы все увидели: есть разные пути сохранения частной инициативы в промышленности. И не все они ведут к конфронтации с государством.

Я спускался по лестнице райкома, обдумывая итоги разговора. Кажется, нащупывалась интересная линия. Показать альтернативу — не бессмысленное сопротивление частного капитала государству, а продуманное взаимодействие. В конце концов, в будущем я видел, что получается, когда бизнес и государство не могут найти общий язык. Может быть, здесь, в прошлом, еще можно направить процесс в другое русло?

«Бьюик» преданно ждал у подъезда. В свете фонарей кружились редкие снежинки.

— На завод, Степан, — скомандовал я, усаживаясь на заднее сиденье. Надо начинать работу над запиской. Похоже, появился шанс не просто отыграть назад решение комиссии, а предложить новую модель промышленного НЭПа.

Я наклонил голову и усиленно потряс ею, чтобы отогнать сонливость. С трудом сфокусировал взгляд на чертежах.

Настольная лампа под зеленым коричневым едва освещала заваленный бумагами стол в кабинете Величковского. За окном уже брезжил рассвет. Мы проработали всю ночь.

Профессорская квартира в старом доме на Пречистенке дышала атмосферой дореволюционной научной интеллигенции. Книжные шкафы до потолка, заставленные томами на русском, немецком, английском. Подшивки «Stahl und Eisen» соседствовали с «Metallurgical Transactions». На стенах — портреты корифеев металлургии: Чернов, Байков, Умов.

А вот Величковский, несмотря на бессонную ночь, казался необычайно оживленным. Его седая бородка чуть подрагивала от возбуждения, пока он в третий раз перепроверял расчеты.

— Нет, вы только посмотрите, Леонид Иванович! — он постучал карандашом по формулам. — Как мы раньше этого не заметили, уму непостижимо.

Я подался вперед, борясь с усталостью. На столе перед нами лежали технические документы Крестовского, те самые, что он представил комиссии.

— Вот здесь, — профессор обвел формулу красным карандашом. — При таком режиме охлаждения неизбежно образование микротрещин в структуре металла. Да-да, не спорьте, я это еще в Фрайберге наблюдал.

А я и не спорил. Сил уже нет. Мы изучали документы всю ночь. Прорыв произошел только сейчас, под утро.

Профессор схватил потрепанный справочник с полки:

— Смотрите! При температуре выше тысячи шестисот градусов такая структура просто не может быть стабильной. Это же базовые законы металловедения!

— Значит… — я хотел, чтобы он подтвердил мои догадки.

— Именно! — Величковский торжествующе поднял палец. — Их сталь будет разрушаться при критических нагрузках. Не сразу, постепенно, но тем не менее, неуклонно, — он развел руками. — Для оборонного заказа это катастрофа.

Он достал из ящика стола старую тетрадь в клеенчатом переплете:

— Вот, мои записи тридцатилетней давности. Мы исследовали похожий эффект в лаборатории Круппа. Тогда не смогли решить проблему — не было нужного оборудования для точных измерений.

На столе зашипел электрический чайник, одно из немногих современных удобств в старомодной квартире профессора.

— А у Крестовского такие же проблемы будут? — спросил я, принимая чашку крепкого чая.

Отпил и блаженно улыбнулся. Это то, чего не хватало. Я сразу почувствовал себя лучше.

— Обязательно! — Величковский азартно потер руки. — Более того… — он порылся в бумагах. — Вот их график испытаний. Видите этот странный скачок на кривой прочности? Они его объясняют погрешностью измерений, но это далеко не так.

— Это уже начало разрушения структуры?

— Точно! — профессор просиял. — А теперь сравните с нашими результатами.

Он разложил графики рядом. Разница была очевидна даже усталому глазу.

— Ваша технология… — он помедлил. — Простите, наша технология дает совершенно другую картину. Стабильная структура, никаких микротрещин. И главное — полное соответствие теории!

За окном уже совсем рассвело. Где-то внизу прогрохотал первый трамвай.

— Знаете что, — Величковский вдруг посмотрел на меня необычайно серьезно. — Им придется отозвать заказ. Как только военные специалисты обнаружат этот дефект. А они обнаружат, поверьте моему опыту.

Я потер глаза, пытаясь собраться с мыслями. Сказывалась бессонная ночь, но азарт открытия перевешивал усталость.

— Значит, нам нужно действовать.

— Подготовить подробное техническое заключение, — подхватил профессор. — Со всеми выкладками, графиками, теоретическим обоснованием. Я подниму свои старые записи из Фрайберга.

Он уже рылся в книжном шкафу, бормоча что-то по-немецки. Я улыбнулся, глядя на его энтузиазм. Мы нашли именно то, что искали, серьезную техническую ошибку в расчетах Крестовского.

Оставалось только правильно использовать это открытие. Я усилием воли заставил себя встряхнуться. Сейчас не время расслабляться. Поэтому от профессора я отправился дальше.

Морозное зимнее утро застало меня в кабинете заводоуправления после бессонной ночи у Величковского. На столе дымилась чашка крепкого чая, заботливо принесенная Агафьей Петровной. Английские часы «Хендерсон» показывали начало десятого.

Телефонный звонок нарушил тишину:

— Милый? — голос Елены в трубке никелированного «Эриксона» звучал приглушенно. — Я в архиве наркомата. Здесь почти никого, но говорить придется быстро.

— Что-то нашла?

— Да, и очень серьезное. Помнишь запрос о немецких журналах? Я достала оригинал из архива. — В трубке послышался шелест бумаг. — Так вот, почерк в документе совершенно не похож на обычный почерк Николаева.

— Откуда у тебя образцы для сравнения?

— Взяла в канцелярии несколько его резолюций якобы для сверки исходящих документов. Смотри сами — я привезу тебе копии. Подпись тоже другая, не такая, как обычно.

За ее спиной послышались чьи-то шаги, она на секунду замолкла.

— И еще одно, — продолжила она уже совсем тихо. — В журнале посещений за прошлую неделю есть интересная запись. К Николаеву приходили из «Металлообработки». Пробыл у него час. А сразу после его ухода появилось распоряжение о срочном созыве комиссии.

В коридоре наркомата явно кто-то ходил — Елена говорила все тише:

— Мне нужно просмотреть еще старые протоколы заседаний. Кажется, была похожая история с Коломенским заводом… Позвоню, как только что-то найду.

Я положил трубку и сделал пометки в блокноте сафьянового переплета. В дверь деликатно постучали — это был Головачев:

— Леонид Иванович, Василий Андреевич просит разрешения зайти. Говорит, срочные новости по финансовой части.

— Пусть заходит.

В кабинет вошел Котов, как всегда подтянутый, в строгом костюме-тройке дореволюционного покроя. В руках он держал свою неизменную черную конторскую книгу в клеенчатом переплете.