— Коли ты при мне, то вот мое слово: оставайся. Разрешаю.

Краска от лица Гусева отпряла и ему потребовалось мгновение, чтобы перевести дух.

— Издеваешься? Думаешь, я рад, что меня приставили к тебе? — вскипел он. — Но свой долг я выполню!

Евдокии пришлось вновь удерживать Гаврилу и строго посмотреть на Гришку :

— Эк тебя плющит, — хмыкнула она, отодвигая миску с едой. — Видишь ли, Юрята, я считаю, что достаточно помогла боярышне Еленке, но тебя не держу, и князь поймёт, если ты проводишь её домой.

— У неё важное дело в Дмитрове! — не воспользовался предложением стать сопровождающим другой боярышне Гусев, и сложно было понять, что у него сейчас творилось в голове.

— Тц, — цокнула языком Евдокия и, покачав головой, мягко произнесла: — Отдохнул бы ты, Юрята. Что-то ты не в себе.

Служивый вновь вспыхнул, но удержался от новых высказываний, кивнул и поспешил обратно во двор.

— Ненадежный он, — сдержано произнёс Гаврила, хотя глаза выдавали негодование.

— Мне кажется, что он влюбился в Еленку и до глубины души потрясён этим событием, — пояснила улыбающаяся Евдокия.

— Потрясён? — не понял Гаврила.

— Ага. Ты обратил внимание, как он смотрит на девушек и женщин?

— Как-то не очень, — отчего-то смутился Гаврила.

— Уверено он смотрит, — назидательно поднимая палец вверх, сообщила она, а дядька Гаврилы согласно кивнул. — Юрята не сомневается в своей неотразимости. И тут вдруг океан чувств — а Оболенская на него ни разу не глянула …

Спустившаяся вниз Даринка как раз передала приказ своей боярышни поднять наверх ведро горячей воды и услышала часть разговора про любовь. Она мечтательно улыбнулась, смущая хозяина двора, и приметив это, поманила его, чтобы велеть собрать пироги в дорогу  —  боярич с Олежкой и дядькой обязательно захотят есть.

Гаврила собирался что-то ответить, но Евдокия хлопнула по столу рукой и бросив:

— Что-то засиделась я, надо же отписать, что нас задержало в дороге! — быстро поднялась наверх.

— Это самое! — закричал ей вслед хозяин. — Боярышня, того самое, всё там! Сейчас покажу…

— Не надо! Без тебя обойдусь, а то того самое… — насмешливо крикнула Евдокия.

— Чего? — забеспокоился дворник.

— А вот чего-нибудь! — донеслось до него.

— А-а, ну тогда ладно, — почесав щеку, успокоился хозяин двора и поспешил к кухарке.

Даринка быстро сложила вынесенные ей пироги, подхватила короб, встряхнула его и подошла к хозяину.

— Слышь, ты б это самое, — со смехом произнесла она и откинула крышку короба: — с грибами давай.

— Сейчас велю! — недоуменно поморгав, вновь засуетился дворник.

— Вели, вели, — ворчливо напутствовала она его и, все ещё улыбаясь, добавила: — Гаврила Афанасьевич, ты бы того самое, взял бы наш короб, — она стрельнула глазками в сторону показавшегося дядьки боярича, — а я за боярышней побегу, а то мало ли чего… того самого! — и засмеявшись, помчалась за Евдокией Вячеславной.

В Дмитров въезжали измученные дорогой. День не распогодился, а к концу дня вовсе начался дождь со снегом, перешедший в самый настоящий ливень. Где-то вдалеке даже гремел гром, будто бы сейчас весна, а не начало зимы. Сани скребли полозьями по ледяной каше, а шкуры, которыми укрывались, уже давно промокли.

Дуня готова была разрыдаться от бессилия, но смотрела на плотно сжавшего губы Ванюшку, на промокших всадников и продолжала удерживать потяжелевшую шкуру со своей стороны саней.

У князя Юрия Васильевича[3]её уже ждали и буквально вытащили из саней. Ноги-руки так затекли и замерзли, что отказывались слушаться. Дуня успела заметить, что челядь всем помогает спешиться и говорят о бане, а потом всё помнила урывками.

Вот её раздевают и ведут париться, натирают чем-то приятно пахнущим, массируют голову маслом. Вот поят горячим морсом и снова охаживают веничком. Потом вроде кто-то будит её и выводит на улицу продышаться.

— Ух, что же это деется! — слышит Дуня сквозь шум дождя. — Боярышня, ты поспешай, а то замерзнешь, — кричат ей в ухо, укрывая от ветра и небесного водопада.

— А где мой брат?

— Вместе с мужами. У нас есть банька для воинов.

— А эта?

— Эта малая банька, для женок и гостей.

А потом сильно громыхнуло и Дуня увидела силуэт молодого мужчины, подбегающего к ней.

— Гаврила?

— У меня конь грома испугался! — крикнул он. — Бегал успокоить и тебя увидел…

Последние слова с расплывающейся по лицу улыбкой заглушил новый грохот и ослепляюще яркий свет. У Дуни все волоски по всему телу дыбом встали и дыхание перехватило из-за наэлектризованного воздуха. Сопровождавшая её женщина обмякла от страха и осела на крытый плашками переход, мелко крестясь. Евдокия едва сумела её придержать, чтобы та не встряхнула себе позвоночник.

— Дуня, не бойся, — донесся до неё напряжённый голос Гаврилы, и она повернула голову к нему.

— Я отражу гнев Перуна!

— Какой гнев? — не расслышав его сквозь шум дождя переспросила она, но тут же в её глазах отразился ужас понимания, происходящего: — Не шевелись… не трогай! — всё, что успела она крикнуть, прежде чем Гаврила метнул нож в шаровую молнию.

— А-а-а-а-а! — сипела жёнка, скованная ужасом. Она бы с удовольствием лишилась чувств, но сверху поливало ледяным дождем и это удерживало её в сознании .

— Гаврила, ты как? Жить будешь или помирать собрался? — давясь нервным смехом, спросила Евдокия.

Всклокоченный боярич растерянно посмотрел на неё и прошептал:

— Не знаю.

Она его ответ прочитала по губам. Подошла, подняла упавшую на землю шапку и прижала к себе, утихомиривая шумно бьющееся сердце. У Гаврилы волосы на голове встали дыбом и ей показалось, что от них идет пар.

— Давай я тебе помогу, — предложила Евдокия и хотела взять его под руку, но при прикосновении её щёлкнуло током. — Ой, ты колешься!

Гаврила тоже почувствовал укол, и его глаза округлились :

— Видно, на роду мне написано помереть, — с горечью произнёс он, закатывая глаза и жадно ловя капли дождя.

— С чего бы? — ворчливо отозвалась Дуня и помогая подняться на ноги сопровождавшей её женщине. — Милая, давай, вставай! Промокнешь, заболеешь!

— Он! Он! Он! — повторяла она, тыча пальцем в Гаврилу.

— Любимчик богов! — торжественно провозгласила Евдокия и многозначительно посмотрела на неё.

— О-о-о, — выдохнула она, закрывая себе рот руками.

— О таком никому никогда не надо рассказывать, чтобы не навлечь на себя и свой род беду, — проникновенно сообщила ей боярышня и чуть жестче добавила: — Запомни это.

— И отцу Пафнутию нельзя?

— Дорогуша, тебя как зовут? — придерживая женку, вкрадчиво спросила Евдокия.

— Стеша я.

— Стешенька, если хочешь, то расскажи, конечно, но он не сумеет воспользоваться твоей удачей, — терпеливо, с нотками сочувствия, произнесла Евдокия, стараясь не обращать внимания, как холод пробирается к телу под быстро промокающей одеждой .

Но оставлять столь неоднозначный вопрос нерешенным было нельзя :  когда-то молнии считались знаком Перуна и почитались воинами, а сейчас сие явление трактовалось резко отрицательно и могло иметь серьёзные последствия. Первое, что ныне приходило людям на ум — при помощи молний бог карает нечистых!

В Европе уже сто лет жгли тех, кого подозревали в связи с духами, а молнию считали прямым указателем на неугодных богу. Так что судьба Гаврилы сейчас зависела от болтливости нечаянной свидетельницы Стеши.

Евдокия мгновенно прочувствовала проблему и принялась её решать. Она сразу вспомнила, как старец Феодосий жаловался, что в Европе кардиналы обуяны жаждой крови, и подстрекаемые своими монахами готовы развязать настоящую войну по борьбе с инакомыслием.

И только сейчас, при взгляде на расширившиеся от ужаса глаза обывательницы,до Евдокии дошло, что печально известная в будущем «охота на ведьм» уже созрела!