Дуня посмотрела, как все забегали и просияла:

— Гаврюша, да ну их! — махнула она рукой и тут же потянула его за рукав, заставляя наклониться: — Они тут на голову все больные, — шепнула она. — Надо уходить отсюда. Только я не помню, где оставила шкатулочку с жуковиньями. И штука шёлка у меня была. Я его хотела пустить… а, неважно.

— Где шкатулка? — рявкнул Семён, умиляя Дуню. Вот ведь, какого грозного вояку вырастила!

— Так, дар… — ответили ему. — Прибрали.

— И ничего не дар! — выскочила она вперед от такой несправедливости. — Отдайте! И шелковое полотно возверните!

Шкатулку ей подал отец Селифан и попросил не гневаться на него. А вот шелковую штуку не нашли.

— Тут не только певчие были, а люд разный, — разводя руками, пояснил ей её невольный обидчик.

Дуня устало кивнула, понимая, что не надо было выпускать из рук то, что тащила всю дорогу.

Огляделась.

Храм был небольшой и явно древний. Находится в нём было бы хорошо, если бы не толпящийся народ. Не хватало тишины. И это ещё Матвей со своими воинами огородил её с Гаврилой от любопытных.

К самому Гавриле жался невысокий крепыш, роняющий слёзы и чего-то бормочущий себе под нос. Боярич его не гнал, а даже утешающе похлопывал по плечу, но при этом не сводил с неё глаз.

 Её это растрогало, и она улыбалась ему, пока не вспомнила про нечищенные зубы. А ещё лоб в крови… одно хорошо: воняет ото всех, и можно делать вид, что не от неё.

— Дуня, весточку боярину Овину о том, что тебя нашли, послали, — сообщил Семён. — Он сюда возок пришлёт.

— А как там мой Гришаня? Как Мотя и Евпраксия Елизаровна?

— Все живы, сильно за тебя переживали. Матрена Савишна порывалась со мной тебя искать, насилу отговорили. Боярыня Кошкина взялась продолжать твоё дело, но я не понял, о чём она говорила. От воёв уже после узнал, что ты всему Новгороду свои сказки рассказываешь через скоморохов. Зачем тебе это?

— Не знаю, так сразу не скажешь. Наверное, потому что мне понравился Новгород. Тут народ шумный, азартный, вспыльчивый, но душевный и старается по правде жить. Ты же знаешь, что их ничего хорошего в Литве не ждёт?

— Князь серьёзно осерчал на них.

— Знаю, поэтому всё делаю для того, что его смягчить. Нам не нужен сломленный Великий Новгород.

— Отступила бы ты, Дунь. Посадники на тебя ярятся, что ты народ смущаешь, а наши бояре озлятся, что ты добычу у них из рук вырываешь. Многие рады, что пойдут Новгород воевать.

— Боярышня, возок приехал, — подошёл Матвей Соловей и повёл рукой, приглашая Дуню к выходу. Она оглянулась, ища Гаврилу, но он уже встал в ряд воинов, чтобы оградить её от любопытствующих.

— Иду, — засуетилась она, переживая разом за всех, кто остался без неё. Как там они? Справились ли

— Родненькие вы мои, как же я по вам соскучилась! — на разный манер повторяла Дуня и даже не замечала этого.

— Дусенька, — рыдала Мотька, не в силах больше ничего произнести.

— Евдокия! Девочка моя, — прижимала Дуню к своей груди Евпраксия Елизаровна. — Я знала, что ты не пропадешь!

Все всплакнули на радостях, потом бросились обхаживать Дуню, а когда она была отмыта и накормлена, проводили её к Гришане.

Рана у него была глубокая, но чистая и, если можно так сказать, аккуратная. Однако если бы не носимая Гришкой защита, то умер бы на месте, а так лежит, лечится.

В основном лечение заключалось в первоначальной обработке раны и дальнейшей поддержки организма. С этим Мотя и Кошкина сами справились, взяв снадобья из Дуниного короба.

— Гришенька, как же я счастлива, что ты жив! — увидев своего верного охранника, боярышня едва не разревелась, но сдержалась.

— Прости меня, Евдокия Вячеславна, не сберег тебя и с поисками не помог.

Григорий попытался сползти с лежанки на пол и тоже чуть не расплакался, так ему было обидно.

— Что ты, что ты, — заволновалась Дуня, — не смей шевелиться, пока рану не осмотрю!

— Да заживает уже, — отмахнулся воин, — надоело лежать. Одна радость, когда Ладушка приходит и тело мнёт.

— Ладушка? Какая такая… а-а-а! Лада! — улыбнулась боярышня, — у этой Ладушки золотые руки.

— Истинно говоришь! И душа у неё светлая.

— Прав ты, соколик — поддакнула Дуня, вторя своей недавней неизвестной утешительнице.

— Дивно, что замуж не вышла, — отчего-то не успокаивался Григорий. — У нас бы за такую все парни передрались бы.

— Так то у нас, — вновь согласилась она, с интересом посматривая на убеждённого холостяка.

— Боярышня, а ты не знаешь, каков ряд у Лады с боярами Овиными?

— Не знаю, голубь ты мой… — Дуня осеклась, сообразив, что уже дважды обозвала Гришку на птичий манер и, боясь заразиться птицевеличанием, быстро изобразила отводящий порчу знак, а потом для верности перекрестилась.

Григорий на всякий случай повторил за ней весь ритуал, и Дуня одобрительно кивнула, пояснив:

— Чего-то я не того… чужие мысли прицепились.

Этого было достаточно. Евдокия задумчиво посмотрела в потолок, вспоминая свой разговор с Ладой. Поговорить о ней с Авдотьей Захарьевной она не успела, а теперь вот Гришка ею заинтересовался. Словно сама судьба подталкивает эту банщицу к ней.

— Я передам о нашем интересе Евпраксии Елизаровне, — ответила Грише, — а она уж узнает у брата о выкупе.

— Век тебе буду благодарен, — Григорий вновь постарался подняться, но Дуня рукой надавила на него и, велев показать ей спину, начала осмотр. Новики стояли у входа, чтобы дворовые бабы не подглядывали да не распускали дурные слухи.

— Так, вроде бы неплохо всё, но отвары продолжай пить. Даже если желудок расслабится, ты их пей. Они не дадут воспалиться ране внутри. Это для нас самое важное. Ходить можно и нужно, но осторожненько, чтобы рану не тревожить. Матрёна Савишна продолжит обрабатывать её…

— Матрёна Савишна научила Ладушку за раной следить, — быстро вставил Гришаня.

— Ну, значит, Ладе поручим, — усмехнулась Дуня. —Тело держи в чистоте, но рану мочить не нужно и париться ещё долго нельзя будет.

— А отвар долго ещё пить?

— Не меньше седмицы, а лучше две. Потом другие отвары будешь пить, но они уже не гадкие.

Дуня сочувствующе посмотрела на него, зная, что отвар из мха, обладающий свойствами антибиотика, специфический, особенно в концентрированном виде.

— Хорошо бы, а то от этого воротит, — пожаловался воин, но боярышня в ответ погрозила ему пальцем.

Закончив с осмотром, Дуня облегчённо выдохнула. В плену она боялась думать о том, жив ли Гришаня. А если жив, то получает ли правильный уход.

Сейчас же чувство благодарности к Кошкиной и Моте распирало. Молодцы они! Не допустили иноземных лекарей или непроверенных бабок-знахарок! Взяли на себя ответственность и не дали помереть Гришке.

Дуня к знахаркам относилась настороженно — очень уж разные они были. Рецепты хранили (иногда фантастически ценные) от предков, и развиваться не хотели. Оно и понятно, осторожничали, берегли свои знания и не лезли за чужими. Непростая жизнь приучила их быть в тени.

От Григория Дуня вернулась к Кошкиной, чтобы переговорить с ней о Ладе, и застала её за зарядкой. Боярыня смутилась.

— Вот, тянусь понемножку, — пояснила она, пряча за спину черенок от лопаты.

— Это же замечательно!

Евпраксия Елизаровна кивнула, соглашаясь, что это замечательно, а потом пожаловалась:

— Некоторые думают, что меня не травили, а плохо мне было из-за принятого эликсира молодости.

— Ого!

— Записочки присылают с просьбой указать чародея.

— Э-э-э, — Дуня не нашлась, что сказать, и боярыня, правильно её поняв, развела руками, показывая, что сама в шоке. Потом поставила черенок в угол и приготовилась слушать подопечную.

— Евпраксия Елизаровна, много пользы на Москве будет от банщицы. Помоги её выкупить, — не заставила себя ждать Дуня.

— Хм, я приметила, что она понравилась тебе. Я бы тоже не отказалась от такой рукастой девицы.