— У меня есть кандидатура, — вмешался Величковский. — Помните Горшкова Ивана Ярославовича из Мотовилихи? Энергичный, знает производство, умеет работать с людьми.

— Да, подойдет, — кивнул я. — Пусть привыкают к новому стилю руководства. А старые кадры пригодятся, у них большой технический опыт.

Глушков понимающе усмехнулся:

— И заодно покажем всем, что мы не устраиваем тотальных чисток. Только убираем явных вредителей.

— Именно, — я просмотрел список руководящего состава. — Пусть видят: кто работает честно, тот получает повышение. А кто пытается вставлять палки в колеса, того ждет наказание.

Я выразительно посмотрел на папку с материалами допроса. История с «рабочим-агитатором» в добротном костюме должна стать хорошим уроком для всех.

Звук шел откуда-то сверху, негромкий, похожий на скрип несмазанной двери. В тусклом свете электрических ламп системы «Сименс» под закопченным сводом штольни медленно расползалась трещина.

Штейгер Прохор Ильич, тридцать лет отдавший горному делу, замер, прислушиваясь. Его натренированное ухо уловило едва заметный треск деревянной крепи. Лиственничные стойки, простоявшие не один год, чуть заметно прогибались под тяжестью горной породы.

— Всем наверх! Быстро! — крикнул штейгер, но его голос потонул в грохоте работающего перфоратора «Флоттманн».

В дальнем забое бригада Семена Лукича добывала последние тонны хромовой руды перед концом смены. Отбойные молотки «Атлас» мерно долбили породу, наполняя штольню облаками мелкой пыли. В свете ламп она казалась серебристой.

Треск усилился. Одна из крепежных стоек неожиданно треснула, расколовшись вдоль волокон. Прохор Ильич рванулся к рубильнику аварийной сигнализации, но не успел.

Страшный грохот заполнил выработку. Мощные лиственничные балки ломались как спички. С кровли штольни посыпались камни, сначала мелкие, потом все крупнее. Электрические лампы начали гаснуть одна за другой, погружая штольню во тьму.

— Назад! К запасному выходу! — успел крикнуть штейгер, прежде чем его голос потонул в грохоте обвала.

Бригадир Семен Лукич, успевший заметить первые признаки обрушения, успел оттолкнуть молодого забойщика Ваню Прохорова от падающей глыбы. В следующее мгновение тяжелый кусок породы ударил его самого по плечу.

Пыль заполнила все пространство. В кромешной темноте слышались крики рабочих, кашель и грохот падающих камней. Шахтерские лампы «Вольф» с трудом пробивались сквозь густую завесу.

Когда грохот стих, в штольне воцарилась жуткая тишина. Только где-то капала вода, да потрескивали оставшиеся крепи.

Слабый луч шахтерской лампы выхватил из темноты страшную картину: вход в штольню полностью завален. Двенадцать человек оказались отрезаны от поверхности.

— Все живы? — голос Прохора Ильича прозвучал глухо в пыльном воздухе.

— Васильев без сознания, — отозвался кто-то из темноты. — Бригадира завалило, но дышит.

Штейгер попытался оценить ситуацию. Основной выход завален. Запасной ход тоже оказался перекрыт — туда ушла часть породы. Вентиляция не работает. Воздуха хватит часа на три, не больше.

Где-то в кровле снова раздался зловещий треск. Оставшиеся крепи работали на пределе, удерживая тонны породы. Любое неосторожное движение могло вызвать новый обвал.

— Фонари экономить, — скомандовал штейгер. — Дышать ровно. Наверху знают, что мы здесь. Помощь придет.

Он достал карандаш и блокнот в клеенчатой обложке, стараясь не думать о том, что последняя запись в нем может стать его последней.

Телеграфист на станции Сатка едва разбирал буквы. Аппарат Морзе выстукивал сообщение дрожащими руками отправителя: «Срочно… Большой обвал на горизонте 80… Люди под завалом… Требуется немедленная помощь…»

Дежурный по станции, увидев текст, побледнел и бросился к телефону железнодорожной связи. Черный эбонитовый аппарат надрывно зазвонил в гостинице «Северный Урал» в Златоусте.

Я спал всего два часа после тяжелого дня урегулирования заводских проблем. Телефонный звонок выдернул меня из забытья. В номере тепло, голландская печь, выложенная синими изразцами, хранила жар. За окном в свете газового фонаря кружил снег.

— Да? — я схватил тяжелую эбонитовую трубку.

— Леонид Иванович! Срочно! На Саткинском руднике обвал! Двенадцать человек под завалом на восьмидесятом горизонте!

Я мгновенно оценил ситуацию. Восьмидесятый горизонт это около двухсот метров под землей. Времени мало, воздуха при обвале хватит максимум на три-четыре часа.

— Будите всех наших! — скомандовал я в трубку. — И вызовите главного инженера рудника к телефону.

Через пять минут в номере уже собрались встревоженные Величковский, Сорокин и Глушков. Котов быстро записывал что-то в конторскую книгу.

— Александр Владимирович, — я повернулся к Сорокину, — что у нас есть на заводе из спасательного оборудования?

— В литейном цехе кислородные баллоны «Маннесман», — быстро ответил тот. — В механическом мощные лебедки. Можно взять передвижной компрессор.

— Грузите все в теплушку, — кивнул я. — Николай Александрович, нужны расчеты по устойчивости горных пород. У вас же был опыт в Кузбассе?

Величковский уже раскладывал на столе логарифмическую линейку:

— Да, в четырнадцатом году. Если порода такая же, как на верхних горизонтах, тогда будет легче провести анализ.

Глушков вернулся из коридора:

— Машины будут через десять минут. Два «Паккарда» и грузовик «АМО-Ф15» для оборудования.

Я быстро оделся. Поверх костюма — теплую меховую шубу, на ноги высокие сапоги из хромовой кожи, меховая шапка.

— В правлении рудника есть телефон? — спросил я у вернувшегося с новостями Котова.

— Да, аппарат «Сименс», установили в прошлом году. Но связь часто рвется из-за метелей.

— Тогда так: вы с Глушковым на станцию, организуйте отправку теплушки с оборудованием. Мы с Величковским и Сорокиным сразу на рудник.

Я посмотрел на карманные часы, сейчас половина третьего ночи. Если гнать машины на пределе, через час будем на месте. Спасательное оборудование подойдет через полтора-два часа по узкоколейке.

Внизу уже урчали моторы «Паккардов». Клубы выхлопных газов смешивались с падающим снегом. Я на секунду задержался у окна. Где-то там, в ледяной темноте, в двухстах метрах под землей, двенадцать человек надеялись на спасение.

— Погодите, — я вдруг остановился в дверях. — Захватите все медицинское оборудование из заводского лазарета. И пусть доктор с заводской больницы едет с нами. При сдавлении породой могут быть тяжелые травмы.

Величковский уже спускался по лестнице, на ходу проверяя расчеты в блокноте:

— Если обвал частичный, есть шанс пробиться сбоку. Надо определить безопасное направление.

Едва мы выехали из города, метель усилилась, превратившись в настоящую снежную бурю. Наш «Паккард» с трудом пробивался сквозь снежные заносы.

Фары едва освещали дорогу на несколько метров вперед, их свет рассеивался в белой мгле. По ощущениям было градусов сорок мороза, даже толстое стекло в салоне начало покрываться изморозью.

— Леонид Иванович, может вернуться? — водитель, пожилой Степан Ильич, с трудом удерживал руль. — Того и гляди в кювет съедем. А там и замерзнуть недолго.

Я посмотрел на часы. Прошло сорок минут с момента выезда, а мы преодолели едва ли треть пути. Второй «Паккард» с Сорокиным и доктором отстал, его огни давно растворились в снежной пелене.

— Нет, — я покачал головой. — Там люди погибают. Каждая минута на счету.

Величковский рядом что-то быстро чертил в блокноте:

— При таком морозе воздух в забое будет холоднее обычного. Это даст им еще лишних минут сорок.

Машина вдруг резко дернулась и заглохла. Степан Ильич выругался:

— Все, приехали. Снег в карбюратор забило.

Я выбрался наружу. Ветер чуть не сбил с ног.