Она была опытным политиком, матерым олигархом и умным управленцем, но, к сожалению, уж точно не радетелем за свой народ. Однако, в памяти остались красивые лозунги Борецкой и жесткое вхождение Новгорода в состав московского княжества. Такого соединения никак не должно было случиться, но всё произошло по наихудшему варианту, причем не только для Великого Новгорода, но и для Москвы.

Дуня узнала обидчика, но никак не могла вспомнить, как его зовут. Когда она отводили его в приказную избу ставить отметку о его прибытии на службу, то слишком была погружена в свои мысли.

— Кто это? Как он здесь оказался? В поруб его! — раздавалось со всех сторон.

Парня скрутили и потащили вон. За него попробовал вступиться какой-то воин, но ему тоже заломили руки.

Дуня промокнула платком губу, крови больше не было. С опаской она повела плечами, чтобы проверить не поврежден ли позвоночник, но вроде бы было всё в порядке.

Шок стал отпускать. Удар был слишком неожиданным и поначалу ей показалось, что её сломали пополам. Она ничего не понимала, но смотрела на суету широко открытыми глазами — и вновь не понимала, почему староста орёт громче всех о наказании для новика.

Дуня подалась вперёд и увидела, как в толпе навтыкали тому воину, что пытался заступиться за её обидчика. До уха долетели слова:

— Московиты!

Парня уже дотащили до выхода, и она бросилась за ним. Её прошил испуг и понимание, что если его сейчас утащат, то она никогда его больше не увидит. Сгноят дурачка в тёмном порубе — и всё!

— Стойте! Не трожьте! — закричала она, но кто бы послушал. Обернулись, посмотрели, кто пытается остановить и потащили дальше свою ношу.

Дуню попытались задержать, но подоспела Мотька и как начала всех распихивать, да покрикивать. Она удалая и бесстрашная! Умеет коршуном налететь и всем жару задать.

Дуня догнала стражей и прошмыгнув вперёд, вцепилась в новика.

— Пусти его, боярышня, — потребовал старший.

— Не пущу! Это мой обидчик, мне и наказывать.

Старший нахмурился, оглянулся. Дуня по направлению его взгляда сообразила, куда он смотрит и даже встала на цыпочки, чтобы увидеть сквозь толпу. Староста.

— За нарушение порядка будет взято деньгой!

— Никто жалобу не подавал! — выкрикнула Дуня и выпрямилась, когда к ней прорвалась задержавшаяся подруга и точно так же вцепилась в парня.

Старший вновь оглянулся, но теперь Дуне не пришлось тянуть шею, чтобы увидеть старосту. Он подошёл и зычно произнес:

— За нападение на нашу гостью должно ответить по всей суровости.

— Какое нападение? Я подавилась косточкой, и он выбил её из меня!

— Какой косточкой? — опешил Селифонтов.

— Какая разница, какой? — заметила подошедшая Кошкина. — Боярышня Евдокия сама решит, что делать с ним.

— А с этим? — староста указал на воина, которого волокли следом.

— И с этим, — рявкнула боярыня.

Староста скривился, но тут старший стражи напомнил:

— Нарушение порядка…

Дуня сунула ему кошелёк, и прежде чем староста открыл рот, чтобы вцепиться в предложенный повод для задержания, стража испарилась.

Евдокия рассмеялась, увидев его недоумённую рожу, но из разбитой губы сразу же побежала кровь. Приложив платок ко рту, она посмотрела на освобожденного новика и вступившегося за него воина. Их надо было срочно уводить!

Вот только полный кошель серебра… да черт с ними! Пусть подавится этот старший. Хотя, кошелёк Дуне было жалко: Мотька красиво вышила его, старалась.

Из палат выходили быстро и по двору чуть ли не бегом бежали. Кошкина первая, грозно постукивая посохом, подопечные следом, придерживая за локти новика. За ними ковылял воин. У церкви Успения их догнал княжеский возок и встревоженные боевые холопы.

Боярыня с девочками, новиком и воином залезли в возок и велели править домой. Возница поворчал, что лошадь не двужильная, но тронулся с места.

— Кто такие? — строго спросила Кошкина у воина с новиком.

— Матвей Соловей, из потомственных служивых. Возглавляю отряд, посланный охранять тебя и твоих подопечных. А это новик, Гаврила из рода Златова.

Дуня отметила, с какой гордостью назвал себя воин. Московские служивые в последнее время ставились выше тех бояр, что приехали в Москву вслед за удельными князьями. Дед жаловался, что в чинах порядка нет, а всё из-за того, что надо было учитывать, откуда прибывают знатные люди и какому князю раньше служили. То же самое было с боярскими детьми, стряпчими, дьяками, стольниками. Их положение зависело от того, кому они подчинялись, в каком городе жили и как давно владели чином.

— Постой-ка, из рода Златова? Светлана не мачеха ли тебе? А отцом будет Афанасий? — воскликнула Дуня.

Новик расцвёл, и она больше не сомневалась, что это сын Афанасия: у них обоих одинаковая обаятельнейшая улыбка.

Кошкина скосила глаза на просиявшую Дуню и многозначительно кашлянула. Боярышня вопросительно посмотрела на неё и вдруг прыснула, догадавшись, что беспокоит покровительницу. Слегка качнув головой, отрицая влюбленность, она уставилась на Матвея Соловья.

Тот посмотрел на счастливо улыбающегося подопечного, не вымолвившего ни слова, огладил бороду и растеряно посмотрел на Кошкину, сообразив, что сам не знает, что недавно произошло. Ткнув Гарилу в бок, он велел ему рассказывать. Парень заморгал как будто спросонья и начал:

— Светлана наказала передать привет боярину Еремею, боярыне Милославе, тебе и боярышне Марии. Ещё сказать, что помнит добро о Василисе и…

— Гаврила! Итить твою, ты чего городишь?

— Так дядька Матвей, ты же сам…

— Говори, что в избе посадничьей произошло! Ты боярышню чуть не покалечил. Не накинься на тя новгородцы, я бы сам…

Парень вжал голову, когда Матвей погрозил кулачищем, но тут же встрепенулся и взъерошенным воробьём начал гневно возмущаться:

— Я же смотрел и всё видел! Боярышня стояла и вместе со всеми следила за игрой. Всем было интересно. Все красиво одеты.

— Ты по сути говори! — не вытерпел Матвей.

— А я и говорю, что приметил такого же человека, как мы с тобой. Нас не пускали… — Гаврила осёкся, и Матвей пояснил боярыне с боярышнями вместе него:

— С чёрного хода прошли и встали у стеночки, как будто нас сюда кто из посадников привёл.

— Да, мы старались не привлекать внимания, а тот ужом меж посадников проскальзывал, изображая слугу, — с обидой пояснил Гаврила. — Все были увлечены и не обращали на него внимания, а он сторожко приближался к вам. Я думал, к боярыне лезет напакостить, потому глаз с него не спускал, но он чуть сместился, и я понял, что идёт худо творить боярышням. Вот тогда я за ним потянулся, а когда увидел отблеск ножа, то думать некогда было. Не успевал я его остановить, а вот Евдокию Вячеславну из-под подлого удара вывести мог.

— Ножа? Тебе не показалось? — переспросила Кошкина и озабоченно посмотрела на девочек.

Гаврила заволновался и начал руками показывать, какой он видел нож.

— Смешной нож: короткий и узкий, но тем страшнее было!

Парень поперхнулся, и повернувшись к Матвею, пояснил:

— За боярышень страшно. Им же много не надо… тоненькие… — совсем смутившись, Гаврила замолчал.

— Говори дальше, — велела Кошкина.

— И держал он этот нож не по-мужски! Не открыто держал, а ладонью прикрывал, и я не видел, чтобы он его с пояса снимал. Нож из ниоткуда появился у него. Словно бес ему наворожил!

— Похоже, это был стилет, — деловито сообщила Дуня. — А вытащил он его из рукава.

Мотя уважительно посмотрела на подругу, а боярыня тяжело вздохнула.

— Что за штилет? — решил уточнить Матвей.

— Оружие для подлых ударов. Чем-то напоминает крупную иглу.

— Разве можно таким убить?

— Именно им и убивают! Подходят близко, резким движением протыкают печень и отходят. Эта придумка из Италии.

Тягостная тишина повисла в возке.

— И кто же натравил этого татя на нас? — спросила боярыня, требовательно глядя на Гаврилу.