Князь ещё не успокоился и эмоции мешали ему говорить. На его лице играли желваки, а руки тянулись к оружию.

— Жена, собирайся… выезжаем в Литву! — выдал он.

— Как в Литву? — пробормотала растерянная княгиня. — А как же Новгород? Тебя же поставили здесь защищать их.

— От Москвы? Я из Рюриковичей, ты не забыла? И ты хочешь, чтобы родовые земли отошли католикам?

— Ты ещё и Гедиминович, — напомнила ему княгиня.

— Если только из старых Гедиминовичей, — с горькой усмешкой поправил её Михаил. — Прадед не стал бы плясать под дудку латинян!

— Но что ты скажешь Казимиру? — воскликнула княгиня. — Куда мы от него денемся?

Князь закрыл глаза и застонал, хватаясь за голову. Дуня знала, что положение Михаила Олельковича сложное. Он зависим от князя Казимира, как его брат, а до этого отец и дед. Все они интриговали, чтобы в обход лественничного права наследования, оставаться на княжении в Киеве.

Сейчас в Киеве сидел брат Михаила Олельковича Семён. Он наиболее остро столкнулся с желанием Казимира заменить православие в княжестве на католицизм. Не имея сил вывести киевское княжество из-под руки Великого князя литовско-польского, он все время лавировал между собственными интересами, куда включал процветание своего княжества, и интересами Казимира.

По мнению Дуни ничего у него не получалось. Но быть может без Семена Олельковича киевлянам пришлось бы совсем тяжко. А он выбил у Казимира обещание, что после его смерти княжество перейдет его детям, а значит у киевлян ещё будет время окрепнуть, прежде чем за них возьмутся по-настоящему.

А сейчас Дуне неловко было слышать разговор Михаила Олельковича с женой про их житье-бытьё.

Она потянула Мотю к выходу. Вместе с ними поднялись Матвей и Гаврила. Кошкина чуть пристукнула посохом и боярышни ринулись к ней, чтобы помочь встать. В её одеждах подняться было непросто. Но как только они объявили о своём уходе, в горницу вбежал ключник и что-то шепнул князю.

— Проводи его сюда.

Ключник махнул рукой слуге, послышались шаги.

— Гонец, — коротко бросил князь.

— Тем более пойдем мы, — произнесла Кошкина. — А ты, князь, не торопись, — размеренно сказала, стараясь передать ему своё спокойствие. — Оставь решение до завтра. Сам знаешь, утро вечера мудренее.

Княгиня благодарно посмотрела на гостью, а князь насупился.

В горницу вбежал гонец, передал свиток князю. Дуня уже выходила, когда услышала яростный рык. Оглянулась, увидела брошенный на пол скомканный свиток, а князь в это время перевернул тяжеленный стол.

— Гниды!!!

Княгиня подскочила, подняла свиток, пробежалась глазами и охнула, прикрывая ладошкой рот.

— Как же так? — со слезами на глазах спросила она у мужа.

Кошкина подтолкнула Дуню с Мотей и Матвея с Гаврилой на выход, а сама вернулась. Княгиня протянула ей свиток.

***

Встревоженная гонцом и событиями этого дня, Дуня попросила Матвея остаться в доме князя Олельковича. Тут столько народу проживало, что уже всё равно.

— Не могу, боярышня, — возразил он, — у меня вои брошены на постоялом дворе. Вот если всех здесь разместить…

— Это не я решаю, — расстроилась она. — Надо с князем переговорить и со старшим из наших воев, что послал Иван Васильевич. Я скажу Евпраксии Елизаровне, что лучше бы твоему отряду быть поблизости, а ты тут разузнай возможно ли.

Но Дуне ответил ключник:

— Не серчай, боярышня, но дом переполнен. Торговля ваша не идёт пока, а князю не прокормить всех. Не ставь Михаила Олельковича в трудное положение.

Дуня быстро закивала, понимая, какую нагрузку принял на себя князь. Продукты для пропитания закупали сообща, но неустройство из-за большого количества людей и хранящегося во дворе и за ним товара никуда не денешь.

Матвей кивнул ключнику, но увидев подрагивающие руки боярышни и то, как поддерживала её подруга, вспомнил чего она сегодня избежала и мягко пообещал:

— Организую дежурство. Гаврила останется здесь, а завтра других пришлю.

Так и разошлись. Гаврилу Афанасьевича положили спать в закутке перед входом на женскую половину, а Дуня с Мотей отправились к себе. Евдокия думала обсудить, какие новости так сильно расстроили князя, но почувствовала сильную усталость, прилегла и забылась в исцеляющем сне.

— Брат нашего Михаила Олельковича умер, — сообщила Евпраксия Елизаровна девочкам.

— Вроде бы он не старый ещё, — с сомнением произнесла Дуня. — Или он болел?

— На охоте что-то случилось? — предположила Мотя.

Кошкина долго задумчиво сидела на кровати, поворачивая голову, чтобы Матрене было удобно заплести ей косу на ночь.

— Не болел и не поранился, просто взял и умер, — со вздохом ответила боярыня.

— Обалдеть, — не выдержала Дуня.

— Да что творится-то? — немного истерично воскликнула Мотя. — Сегодня ты чуть не взяла и умерла, там князь киевский взял и умер! Так не бывает!

— Бывает, милая, — вздохнула Кошкина, — особенно когда помогают.

Она повернулась к сидящей на постели Дуне.

— Евдокия, я завтра же отправлю тебя в Москву.

Дуне очень хотелось согласиться, но она отрицательно мотнула головой. Сил сказать «нет» не хватило, а вот по-детски выразить отрицание другое дело.

— Не спорь. Ты только что едва избежала беды, а завтра может так не повезти. Спасибо тому глазастому юноше, но всегда ли удача будет на твоей стороне?

Дуня с недовольством вытерла набежавшие слёзы. Они сами побежали, а ей хотелось выглядеть уверенной в себе.

— Евпраксия Елизаровна, нельзя отступать, — тихо проговорила она. — Мы же ехали сюда, чтобы вступить в бой.

— Какой бой? Ну что ты такое себе напридумывала?

— Но против нас выступили раньше, — не слушая боярыню, продолжила Дуня.

— Ты что-то не то говоришь, — нахмурилась Кошкина.

— И я не побегу!

— Мы не побежим! — поддержала подругу Мотя.

— Евдокия, Матрёна, давно я вас не порола!

— Евпраксия Елизаровна, ты никогда нас не порола, — засмеялись боярышни, и та не смогла удержаться, захохотала вместе с ними, выплескивая всё напряжение.

Но очень скоро в опочивальню заглянула ближняя княгини и укорила гостий — в доме горе.

— Скажи, что мы просим прощения. Не от веселья сей смех, а от переживаний. Сейчас чистой водицей ополоснемся и ляжем почивать.

Женщина кивнула и скрылась, а вскоре челядинка принесла водицу. Следом за ней вошла монахиня и вместе с ней они помолились перед сном.

А новый день принёс новые проблемы. Первая проблема ждала у входа в терем: Дунин Гришка выталкивал Гаврилу из коридора, а тот упирался и изо всех сил огрызался.

— Это что же такое? — обиженно возопил Григорий, увидев свою боярышню. — Евдокия Вячеславна, почему отрока поставила караулить, а меня не позвала?

— Э-э, Гришенька, ну чего ты?

Григорий пыхтел, не умея выразить свою боль, что не был рядом с боярышней, когда ей грозила опасность, а тут ещё сопляк возомнил себя охранителем. Вроде бы следовало поблагодарить парня, но сильнее хотелось поучить его уму-разуму! С такими спасателями врагов не надо! И ладно бы каялся, так пролез сторожить боярышню, как будто Гришки нету.

— Я не отрок! — возмутился Гаврила. — Я новик! Меня сам государь сюда отправил.

— Прямо сам? Прямо сюда? — вскипел Гришка, порываясь обхватить наглеца и вынести, как объёмное тряпьё какое-нибудь.

— Быть подле боярышни, — выкрутился парень и приосанился. Выглядел он ну чисто воронёнок, но обаятельный. Дуня с Мотей переглянулись, пряча улыбку, а Кошкина усмехнулась и вяло бросила:

— Подите оба вон, не до вас.

Боярыня величественно проплыла дальше, а Дуня успела сказать:

— Гриша, не гони Гаврилу. Это сын Афанасия Злато. Он боярич и сможет сопровождать меня там, где тебе доступ закрыт. Так что приведи его в порядок, — тут Дуня почесала нос, деликатно показывая, что юноша с дороги и от него пованивает, — да обскажи, как вам ловчее подавать друг другу знаки, коли чего случится. А ты, Гаврила Афанасьевич, объясни про отряд, который Иван Васильевич послал сюда.