Дуня хотела ещё дать указаний, но боярыня уже далеко ушла и пришлось догонять её. Едва успела пристроиться сбоку, когда Евпраксия Елизаровна уже заходила в общую горницу. Новости обрушились на них с порога.

Князь вчера не шутил и собрался съезжать в Литву. Он до вести о смерти брата был серьёзно настроен оставить Новгород, а теперь уж подавно.

— Князь Казимир нам злейший враг, — на прощание молвил. — Мне больно идти против родича, но за свою землю я буду бороться, потому что за неё плачено кровью, и более я этого не позволю себе забыть*.

(*Михаил Олелькович разовьет бурную деятельность и будет казнен Казимиром)

Княгиня всхлипнула, а Кошкина низко поклонилась князю, как и все присутствующие. Никто не понимал, что Михаил Олелькович задумал, но он был настроен решительно. Потом уже было не до разговоров, начались сборы. Князь уезжал всем двором и уводил свою дружину.

— Мы не можем тут оставаться без князя, — произнесла Евпраксия Елизаровна, оглядывая заставленный телегами с товаром двор.

— Когда уже нашим людям дадут возможность вести торг? — спросила у неё Дуня.

— Разрешение получено, площадка готова, да вот только из-за ночных дождей дорогу к ней размыло. Можно было бы подождать, пока подсохнет, но…

— А если песочка подсыпать? — начала предлагать боярышня. — Площадка от города близко и десятка телег с песком хватит, чтобы рытвины засыпать.

— Это не поможет. Надо мелким камнем ямы заполнять и настилы кидать.

— Хорошо, щебень и настилы… Там же шагов сто! Одним днём управиться можно и…

— Кто платить за это будет?

— Я заплачу, раз такое дело.

— С ума сошла девка! — невесть кому сообщила Кошкина. — В площадку вложилась, а теперь дорогу будешь ровнять? Это ж какие деньжищи! В своем дворе порядок наводить ещё ладно, но не чужую же дорогу латать!

Боярыня прошлась по горнице, с тоской посмотрела куда-то вдаль, и подумав, произнесла:

— Я сейчас же поеду и поговорю с посадниками, чтобы дорогу привели в порядок. Это их обязанность.

Боярышни встрепенулись, собираясь последовать за ней.

— А вы останьтесь, успокойте наших людей. Торг не завтра, так послезавтра начнём. Если дорогу не приведут в порядок, то прямо сюда народ созовем!

— Правильно, Евпраксия Елизаровна! Как мыто брать, то вперёд лошади бегут, а как помочь, так моя хата с краю!

— Дуня, где ты таких слов нахваталась?

Боярышня вскинулась, хотела сказать, что не о том они говорят. Точнее, говорят о важном, но не обсудили противодействие дурным слухам и попытку убийства.

А ведь надо реагировать!

Надо хотя бы начать поиски неприметного человека! Но как? Или сразу взяться за старосту? Призвать его к ответу.

Дуня попыталась представить, как пытается обвинить Селифонтова и сразу же поняла, что её же выставят в дурном свете. Скажут, клевещет на честного гражданина, а единственного свидетеля в поруб кинут, сказав, что он вину от себя отводит.

Да и смысл огрызаться на старосту, если есть уверенность, что все неприятности идут от Борецкой. А если ситуацию рассматривать в целом, то Борецкая — всего лишь колоритная ширма для группы дельцов, живущих на два дома, а всю пролитовскую партию в свою очередь дёргает за ниточки Олехно Судимонтович.

Дуня потёрла виски, поражаясь, до чего додумалась, но понимание ситуации не помогало ей решить, что же ей делать со всем этим. И вообще, если продолжить думать, то получается, что за Олехно Судимонтовичем стоит князь Казимир, а того направляет папский престол или какой-нибудь орден, или… а, неважно!

Боярышня попробовала подбодрить себя тем, что она великий человек, раз её противник сам папа римский, но вышло неубедительно и она все так же мысленно противопоставила ему православных владык. Пусть они держат оборону, а не она.

Настроение поднялось и мысль боярышни побежала дальше. С Великим князем литовским и королем польским Казимиром пусть разбирается Иван Васильевич, Олехно Судимонтовича надо оставить боярам из московского посольства, Борецкую же… А вот с Марфой Семёновной и её подручными можно пободаться на поле общественного мнения!

Увлекшись, Дуня по старой привычке мусолила кончик косы, наматывая его на палец, заглаживая до блеска и разматывая. Ей было боязно влезать в свару против Борецкой, тем более со стороны Дуни оружием будет только слово и, быть может, кисти с красками, но её «слово» будет сильней, красочнее, душевнее. В этом боярышня была уверена. До честной боярыни, умеющей справедливо и грамотно управлять домом и хозяйством, ей ещё далеко, но никто не сравнится с ней умением вдохновлять и рисовать.

— Никто, — вслух произнесла Дуня.

— Дунечка, ты чего? — взволновано спросила Мотя.

Евдокия выпрямилась, нахмурила лоб и решительно произнесла:

— Устройство торга для нас наиважнейшая задача и дело не только в сочувствии нашим мастерам. Надо ткнуть совет господ носом, что в Москве есть много новых товаров. И иноземцам показать, что наши товары сравнимы с открытием золотоносного рудника. Увеличение торгового оборота для нас жизненно необходимо. Именно эта статья дохода должна стать основной для княжества.

Мотя потрясенно раскрыла глаза, повторяя Дунины слова и вникая в их смысл. Она даже по примеру подруги рубанула рукой при словах «ткнуть носом», провела ладонью по горлу, когда повторила «жизненно необходимо» и пристукнула кулачком в ладонь, говоря о статье дохода. После всего этого восхищенно посмотрела на Дуню, намереваясь сказать, как она умна, но не успела.

— Евдокия, — позвала боярыня, — ты верно всё говоришь, и я же сказала, что торг будет.

— Прости, Евпраксия Елизаровна, голова кругом идёт от того, что в Новгороде происходит, и не сразу поймешь, с чем мы можем и должны справиться, а что придётся оставить другим.

— Ох, права ты, девочка моя — расстроено согласилась Кошкина.

— Так вот, помимо торга надо сделать кое-что ещё. Я поведаю людям сказ про Борецкую, — торжественно объявила она.

— Сказ? Ты что-то знаешь про неё?

Дуня смутилась:

— Это будет не рассказ о Марфе Семеновне, а шутливое повествование об одной жадной и упёртой боярыне, оставшейся в результате у разбитого корыта.

Кошкина с сомнением посмотрела на подопечную и с горечью ответила:

— Запрещаю. Невместно тебе народ развлекать сказками.

— Зачем же самой сказывать сказки? Пусть это делают скоморохи.

— Обманут они тебя, — уверено сказала боярыня.

— Разве за обман некому будет спросить? — удивленно спросила Евдокия и боярыня со вздохом признала, что княжьи (Ивана Васильевича) люди спросят, да и брат поможет, коли что. Но князю не понравится, что Доронина связалась со скоморохами. И все же Кошкина ответила:

— Хорошо. Будут тебе скоморошья ватажка.

— Пять ватажек! Чтобы выступления шли по всему городу одновременно во всех пяти концах!

— Коли найдется пять, то всех позовут, — приподняв брови, всё же согласилась Евпраксия Елизаровна.

Дуня подскочила к боярыне и звонко чмокнула её в щёку, а та напомнила:

— Иди, обскажи нашим людям, что мы про торг надумали, чтобы не волновались. Да напомни им, что ежели сами захотят торговать, то за въезд в город четыре доли от стоимости товара возьмут, а потом ещё место поискать придётся, да ежедневно платить. Мест немного, а при повышенном спросе цена за него возрастет. За торг вне города с каждой телеги одну-две вещи возьмут, так что пусть заранее обдумают этот налог.

— Я всё обскажу, — встрепенулась Мотя. — Ещё скажу нашим, чтобы новгородских коробейников не гнали, что на наш торг придут. С них можно по полкопеечке взять за торговлю у нас.

— Молодец, Матрёна! Лука Мефодьевич за Дунины деньги знатную площадку обустроил, так что хотя бы часть возвернуть, и то прибыток.

Дуня пожала плечами, показывая, что не обеднела от тех вложений. Вот бильярдный стол обошелся ей как тридцать таких площадок, а площадка… разровняли землю за копейки, закидали настилами (десяток за копейку), прорыли канавки для отвода воды. Вот и всё: ровно и сухо. И сто метров дороги тоже в два-три, ну пять рублей встали бы. Это серьёзные деньги для одной семьи, но когда речь идет о простое сотен телег с товаром, о кормежке стольких людей, то смешно даже сравнивать