— Надо бы печь растопить, поснедать, да съездить, посмотреть, как там торг, — не уверено предложила Дуня. Её больше беспокоили скоморохи. Выступление состоится днём, но вмешиваться она уже не собиралась: сказка либо получится, либо нет.

— Без тебя есть кому присмотреть за торгом, — зевнув, протянула Кошкина. — Ну-ка девоньки, беритесь за готовку, а то голодными останемся. Да готовьте побольше, чтобы воям нашим еды осталось.

Поели, наскоро помылись, принарядились и солнышко уже высоко поднялось. Евдокия заволновалась и скомандовала ехать в город. Сопровождающий отряд получился немалым, но боярыня только одобрительно кивнула.

— К Неревскому концу езжай, — велела Евпраксия Елизаровна.

— Почему туда? — спросила Мотя.

— Там дом Борецких.

Вопросов больше не было. Добрались до площади, где уже был собран подиум и толпился народ. Люди спрашивали друг друга, чего все ждут, но толком никто ничего сказать не мог. Чьи-то люди пытались разогнать толпу, но куда там!

— Бом! Бом! Бом! — город затих на пару мгновений, прислушиваясь к Евфимьевской башне, где стрелки часов встали на полдень. И в это время во всех концах Новгорода началось представление. Загудели дудки, перебиваемые свирелью и переливами гуслей, в какофонию влился звон колокольчиков и трещоток, а потом прогремело:

— Слушай люд честной и не говори потом, что не слышал! На твой суд представляем мы сказ…

Дуня слушала и не заметила, как втянулась и начала смеяться вместе со всеми. В Неревском конце выступали артисты и на роль боярыни нашлась колоритная женщина, умело передающая все эмоции. Дуня была покорена ею и сразу поняла, что родилась ещё одна звезда театра. На душе стало тепло. Ни одно слово из её речи не пропало зря.

А народ был в культурном шоке и многие забывали, как дышать. Все боялись пропустить хоть словечко, не увидеть жест боярыни и её слуги, не рассмотреть дивнохвостую золотую рыбку. Так много всего и сразу!

Но помимо всего этого никому не доводилось подглядывать за жизнью бояр, а тут вот она, властная и красивая, стояла и повелевала! И перед людьми открывалась другая жизнь, как она разворачивалась и к чему скатилась. Это не сплетня, не совместное чтение святого жития, которое тоже за душу берет, а включение в чужую жизнь. Народ переживал за слугу, за рыбку, но действие не останавливалось и многие зажимали себе рты, чтобы горестным воплем ничего не упустить.

 Сказка была рассказана минут за пятнадцать, но люди её просили повторить вновь и вновь. Во второй раз уже раздавался смех и восклицания, а на третий пошли громкие разъяснения сказки — и вот тут народ потребовал ещё одного повторения, чтобы убедиться в своих догадках. А скоморохи подмигивали, да приговаривали:

— Думай, люд новгородский, да смотри не ошибись потом, за кого стоять! Сказка ложь, да в ней намёк!

— Евдокия, — обратилась Кошкина, стараясь перекричать шум, — а ведь ты высмеяла Марфу!

— Долг платежом красен, — твердо ответила Дуня. — Пусть теперь в неё пальцем тычут, да шепчут дурные нелепости.

Кошкина хотела что-то сказать, но группа всадников врезалась прямо в толпу и размахивая кнутом, двинулась к подиуму.

— Дорогу! Со всех шкуру спущу!

— Люди Борецкой, — хрипло пояснила Евпраксия Елизаровна, — а вон сам Дмитрий. Не побоялся же в самую гущу лезть.

Отпрянувшие от всадников люди, коих стало в разы больше, чем в начале первого представления, возмущались, а Борецкий прямо с коня соскочил на подиум и пару раз ударив кнутом, по разбегающимся скоморохам, начал срывать полотна в рамках.

— Совсем страх потеряли! — повернувшись к толпе, заорал он. — Забыли, с чьих рук кормитесь? Так я напомню!

— А ты не грози! — зашумели люди и всадников начали теснить. Народная масса колыхнулась, послышались детские и женские вскрики, а потом замешкавшихся всадников скинули, и человеческая масса их поглотила. Парочка суровых дядек успела пробраться к Борецкому и встала к нему плечом к плечу.

— Ату их! — заорала подпрыгивавшая Дуня. Дернула Гришку, веля его новикам сложить руки так, чтобы она смогла воспользоваться ими как ступенькой, а взобравшись, завопила:

— Долой беспредельщиков! Гнать их! До-лой! До-лой!

— Евдокия! — схватилась за голову Кошкина. — Ядрёна кочерыжка, ты что делаешь! — срывающимся голосом, попыталась воззвать она к разуму подопечной. — Гришка, вертай её взад!

Григорий молящим взглядом смотрел на боярышню, но мешать ей не смел. Наоборот, воин хотел бы поддержать её, чтобы она не упала, но не знал, как деликатнее это сделать.

— Он нас не уважает! — грозно орала Дуня. — Въехать верхом туда, где честный люд с жёнками да детишками малыми — это ж каким дрянь-человеком надо быть! — возмущалась она.

Боярышню слегка покачивало из-за ненадежности положения, ещё приходилось отмахиваться от рук Григория из-за опасения, что он её стянет вниз. А она быстрее всех сообразила, что если толпа неконтролируемо взволнуется из-за людей Борецкого, то жертв не избежать. Поэтому она обратила внимание толпы на себя, давая возможность зажатым людям перевести дух, а детей взять на руки. Ну и негодование её было искренним, не без этого. Порыв сразу получил отклик от людей, а уж занятая на высоте позиция привлекла внимание даже тех, кто не слышал, что она кричит.

Дуня же не снижала натиск обвинений, мысленно костеря Дмитрия Борецкого на все лады за то, что дал волю эмоциям и завёл толпу. Одно радовало, что теперь никто не усомнится про кого была сказка! Все видели его перекошенное лицо.

Народ на площади немного подался в сторону Дуни, ослабляя давление вблизи подиума, и она увидела, как женщины с ребятней получили возможность выбраться из давки.

Выдохнув, она подняла руки вверх, похлопала в ладоши, забирая основное внимание на себя и вновь закричала:

— У нас праздник! — напомнила она всем.

— Какой?! — угрюмо раздалось с разных сторон и у Дуни сжалось сердце.

 До появления Борецкого люди чувствовали душевный подъём, единение и ощущение причастности к чему-то новому, интересному, значимому, а сейчас осталась настороженность и понимание, что избежали большой беды.

— А такой! — отмахнулась она, собираясь сделать всё, чтобы вернуть зрителям их светлые эмоции, и потребовала: — Оглянитесь, проверьте, в порядке ли наши детишки, не испугались ли женки — и тогда я скажу!

Людское море заволновалось, но уже хлопотливо, по-доброму.

— Говори! Все целы… обошлось!

— Как здорово, что все мы сегодня собрались! Вместе смотрели сказ о жадной боярыне и радовались тому, что смеемся вместе со своими родными, знакомыми, соседями. Мы чувствовали единение, и даже гнев на неуклюжего Дмитрия Исааковича нас объединил. Так давайте сохраним это чувство единения, чувство локтя товарища и выпьем. Где сбитенщики? Идите к людям!

Народ оживился, радостно загудел.

— А при чём тут ты? — прервал вернувшееся радостно-возбужденное настроение Борецкий. Дуня чуть не сплюнула от досады. Она намеренно не смотрела в его сторону, чтобы люди не отвлекались на её погляды. Думала, что он сообразит тихо уйти и не злить людей: смысла в его вторжении не было.

— Люд новгородский! — заорал он. — При чём тут она? Она чужая вам!

— А ты свой? — перебила его Дуня. — По башке не дали, пока людей конём топтал, так тешишь себя надеждою, что ты вместе со всеми?

— Я новгородец!

— А поднимите-ка меня ещё повыше, — попросила Дуня. — Сейчас я несколько слов скажу про таких новгородцев, которых нам не нать ни задаром, ни за деньги! —

— Не слушайте её! Она московская боярышня и будет говорить только то, что любо её князю.

— Люд новгородский, раскройте ваши глазоньки, растопырьте свои уши и не пропустите ни словечка!

Дуня показала Грише и равному ему по росту воину Кошкиной, чтобы они встали перед ней. Григорий нахмурился, но толкнул в бок холопа боярыни, чтобы тот стоял, как велела его Евдокия Вячеславна.