— Ох, чую я, что отец Варфоломей недобро настроен.

Дочери кивали и с надеждой смотрели на неё. Милослава поджала губы, а потом решительно произнесла:

— А отцу и деду сегодня же покажем созданную вами красоту!

Боярышни тут же помчались вниз ждать деда и отца с работы. А Милослава перекрестилась и покаялась строго смотрящему на неё Николе Чудотворцу:

— Прости, что нарушаю порядок в доме! Не знаю, как иначе защитить светлые детские души…

— М-да, дивно! — в который раз повторял боярин Еремей, покачивая головой и опасаясь ступить сапогом на простенький светлый коврик возле постели внучки.

Он степенно оглядывал светёлку и не находил слов, чтобы выразить свои эмоции. Роспись на стене была хороша, но не только она создавала уют в комнатке. Большие окна, украшенные полотном, богатое покрывало на кровати, натёртый маслом вещевой сундук, лаконичный деревянный столик и чудное креслице, сделанное по запросу Дуняши… а ещё множество мелких вещичек… всё вместе выглядело цельным, удобным и благостным.

— Лепо! Ну до чего же лепо! — в восторге вторил вернувшийся из поездки по княжеским делам отец Дуняши и едва удерживался, чтобы вновь не подхватить дочку на руки и не расцеловать.

— Внучка, а это что же такое? — Еремей и сам видел, что это полки, но какие-то странные.

Их было много, они расположены одна над другой и ещё поделены на квадраты. В каждом отделении положено что-то важное для внучки и вроде бы много всего, а порядок.

— Это? — девочка смутилась. Вводить слово стеллаж ей не хотелось, а как по-другому назвать не придумывалось. — Не знаю, деда, — призналась она. — Но очень удобно ставить туда короба с тряпочками и нитями, кисти, разведённые краски или вот в корзинках разложены осенние дары, что мы с Машей и Ванюшей в имении собрали.

— Вижу. Ладно всё получилось.

— Деда, я думаю, что если у тебя в приказе сделать тако же во всю стену, то свитки удобнее хранить будет.

— Ишь, думает она, — хмыкнул Еремей.

— А что, — подключилась Маша, — всё стену с полками использовать, как карту нашего княжества и раскладывать свитки соответственно карте, а не абы как!

Дьяк открыл рот и выпучил глаза, а потом со стуком закрыл. Медленно повернулся к стене с полками, мысленно себе что-то представил и перевёл взгляд на Машку:

— Это ты сама придумала?

— Про карту? — отчего-то уточнила она.

— Да.

— Про карту — сама.

— А не про карту? — с подозрением спросил Еремей.

— Дуняша сказала, чтобы я себе подобно же во всю стену сделала, только с дверцами, и каждую подписала, чтобы не путаться, где какой рисунок для вышивки лежит и нити разложить по ящичкам.

Дуня улыбнулась, видя Машино оживление. Сестра говорила, возбужденно поводя кистями рук, будто дирижировала оркестром.

— Ишь, какой порядок задумали у себя сделать. Экие вы у меня разумницы. А мне, значит, карту посоветовала… По середке положить свитки московских служивых, по краям подмосковные, а далее…

Еремей потыкал пальцами, мысленно определяя, куда следует положить свитки с именами служивых из Коломны, Дмитра, Каширы…

— Умно, отец! — одобрительно воскликнул молодой боярин Вячеслав и подмигнул раскрасневшейся от волнения жене с дочерями.

Еремей оглаживал бороду и опять качал головой, не в силах выразить своё удивление.

— Стило… иль нет? — ткнул он пальцем на палочки, обмотанные кожаным шнуром.

— То для рисования, — Дуня подскочила и вытащив с полки свиток, на котором она делала эскиз, положила на столик и в несколько штрихов обозначила силуэт кошечки.

— Дивно, — повторил боярин и после того, как рассмотрел силуэт, взял в руки палочку.

Покрутил, наклонился и провёл черту по бумаге. — Удобно, но мягковат стерженёк!

Дуня тяжко вздохнула. Она сама знала, что карандаш у неё не получился. Уж они с Любашей пробовали сажу смешивать с глиной и запекать, потом сажу растирали с воском и клеем… кое-что получилось, но не для продажи. Нужен был графит, а о нём никто не слышал. А Дуняша уже успела помечтать, как она организует карандашную мастерскую, но пришлось распрощаться с этой мыслью. Одна радость: обошлась без свинцовой палочки, воспользовавшись обожжённым в печи стержнем из сажи с белой глиной, а то от свинца на пальце какая-то бяка образовалась.

— С окошка не дует? — обеспокоенно спросил дед. — Волоки ты не захотела ставить, а с ними всё теплее было бы.

— Я в щели тряпичных обрезков подоткнула, а на ночь полотном завешиваю, так что не дует.

Боярин подошёл, поводил ладонью возле окна и удовлетворенно кивнул. Вновь повернулся к изукрашенной стене и увидев что-то новое, крякнул:

— Ну и затейница ты, Дуняшка! А это что? — Еремей пригляделся и увидел, что в дальнем углу сундук не просто так поставлен на бок. Он-то, грешным делом, подумал, что хозяюшка светлицы не придумала, куда поставить второй сундук и задвинула подальше. Боярин подошёл и к своему удивлению убедился, что дверцы у сундука переделаны и теперь его не поставишь, как должно.

— Ерунда какая-то! — хмурясь пробормотал он и потянул за одну из створок. Та легко поддалась и взгляду боярина предстала висящая на поперечной перекладине одежка. Каждая рубаха, сарафан, летник и всё остальное покоилось на хитро сложенных деревяшках.

— Что это? — опешил дед.

— Короб для одежды.

— Я понял, но зачем?

— Чтобы ничего не сминалось и увидеть сразу, не завелась ли моль. Да и удобно…

— Ой-ли! А не из-за лени ли ты это выдумала? Следить за вещами в сундуках — женская повинность, а коли так висеть будет, так чем тебе заниматься?

— Деда! — обиженно воскликнула Дуня, и Машка поддержала её возмущенным взглядом.

Милослава же закусила губу, опасаясь, что батюшка Еремей повелит не портить сундуки ставя их на бок.

Боярин погрозил пальцем, пряча улыбку в бороде и обратился к сыну:

— Погостили на женской половине и хватит. Пошли-ка, поговорим, да и вечерять пора.

Милослава проводила свекра с мужем, а сама подозвала посланницу, вернувшуюся от Кошкиных.

— Ну?

— Внизу Ирина Владимировна дожидается. Я её тайком провела, чтобы она тишком всё посмотрела и боярыне Евпраксии Елизаровне доложила, что видела.

— Ишь ты, тишком посмотреть? Осторожничает Кошкина, — нахмурилась Милослава. — Ну что ж, веди нашу гостью, да скажи Парашке, чтобы у меня в светелке собрала наливочек с закускою. Посидим с Ириной…

Милослава замолчала и, коротко глянув на замерших дочерей, вновь окрикнула недавнюю посланницу:

— Ты Парашке скажи, чтобы в дар Иринке подготовила шкурку… ту, что мне на ворот оказалась мала.

— Все скажу, матушка… побежала я, а то гостья заждалась.

Милослава тяжело вздохнула и с досадой молвила дочерям:

— Ничего толком не сказал наш боярин-батюшка.

— Но дедушке всё понравилось, — возразила Маша.

— Понравилось, — кивнула Милослава, — но будет дожидаться слова отца Варфоломея, — боярыня ещё что-то хотела добавить, но посмотрев на девочек, ограничилась коротким: — Как тот скажет, так и будет.

И видя, что девочки расстроились, погладила их по головам:

— Ничего, мы же не сидим сложа руки? Сейчас Ирину уважим, а она в тереме Кошкиной за нас слово скажет. Вот у нас сильная заступница и появится.

Послышались голоса, а к Милославе подбежала Парашка, чтобы накинуть поверх горничной (домашней) рубахи распашной шушун, и Милослава поспешила встретить гостью. По статусу она была выше дальней родственницы Кошкиной и могла бы встретить Иринку в своей комнатке, но сама Кошкина стояла несоизмеримо выше Милославы и сейчас надо было показать уважение к Евпраксии Елизаровне через встречу Ирины.

Машуня увела Дуню к себе, чтобы мама могла без лишних глаз показать её светелку и без оглядки вести разговор. Девочки еле успели прошмыгнуть, чтобы гостья не застала их неодетыми. То есть, на них была нижняя рубашка и поверх неё расшитая горничная, но в этом позволялось ходить только в кругу домочадцев.