— Кто его вообще туда пустил? — буркнул Матвей, вспомнив, как им с Гаврилкой преградили дорогу. И ладно бы ему, но Гаврила-то боярич!

— Я не знаю, — расстроенно ответил парень сразу на оба вопроса.

— Зачем меня убивать? — негромко задала вслух вопрос Дуня. — Давайте представим, вот я хватаюсь за бок… хм, крови нет, потому что удар стилетом почти бескровен, а если что натечёт, то всё впитается в рубашку.

— Дуня, ты что говоришь? — ахнула Кошкина.

— Рассуждаю… и у меня получается, что особого переполоха не было бы. Я ничего не смогла бы объяснить и скорее всего даже осталась бы на ногах. Потом пошел бы слух, что московская боярышня вновь дурит.

— Я бы молчать не стала, если бы с тобой что-то случилось!

— Но это было бы потом и, честно говоря, толка не было бы. Убийцу не нашли бы.

— Дуня, к чему ты ведёшь?

— Ох, сюда бы Семёна Волка! Он бы сразу сообразил, на что надо обращать внимание. Опросил бы всех, выяснил бы даже по оговоркам, чей это был человек. Иногда даже взгляды имеют значение.

— Взгляд! — заорал Гаврила.

— Тише ты! — дал ему затрещину Матвей.

— Взгляд! — возбужденно повторил парень. — Тот, ну который с бородой…

— Там все с бородой.

— Боярышня с ним лаялась, а он смотрел на неё зло.

— Селифонтов, что ли?

— Я не знаю имени, но он потом кого-то искал глазами и подал знак.

— Какой? — одновременно спросили Кошкина и девочки.

— Рука у него была опущена, но он оттопырил большой палец и повернул его вниз. Я ещё подумал, что у него рука повреждена и кость ломит.

— Вот так? — Дуня показала жест смерти, который помнила из фильмов о римских гладиаторах.

— Да, только я же говорю, руку он не поднимал.

— Неважно, суть жеста от этого не меняется.

— И что это означает? — насупившись, спросил Матвей, жалея, что сам ничего не видел. Его сильно увлекла игра «шаробой» и он всё своё внимание сосредоточил на ней. Ему даже в голову не могло прийти, что боярышни находятся в опасности среди стольких именитых людей!

— Приговор к смерти он означает, — грустно ответила Дуня и Мотя закрыла себе рот рукой, чтобы никто не слышал её вскрика.

Кошкина мрачно кивнула. Она читала римские хроники, но даже подумать не могла, что именно упоминание об этом жесте ей придётся вспомнить.

Возок остановился, слуга открыл дверцу, но Дуня закрыла её, оставив слугу в недоумении. А сама тихо задала вопрос:

— Зачем Селифонтову меня убивать? Чем я ему страшна?

— Мне не верится, что это он, — подумав, произнесла Кошкина и сразу же пояснила: — Он не из робких и у него много врагов, но убивать… прилюдно убивать…

— И всё же приказ отдал он, — вздохнула Дуня, не желая спорить с очевидным.

Кошкина вынуждена была согласиться: новик не мог выдумать жест приговора к смерти. Без сомнений он сказал то, что видел.

— Я думаю, — тихо произнесла Дуня, — он воспользовался удобным моментом. В суматохе никто ничего не понял бы.

— Но зачем? — воскликнула Мотя. — Грех-то какой!

— Зачем? — горько хмыкнула Дуня. — Он мог обозлиться, если посчитал, что я его выставила дурнем.

— Нет, — отвергла Кошкина. — Селифонтов не был бы старостой, коли реагировал так на всякую обиду.

— Тогда только одно: сгодилась бы смерть любой из нас, чтобы отрезать возможность полюбовно договориться с Иваном Васильевичем. На меня пал выбор из чисто личной неприязни и удобства.

— Ты права, — подумав согласилась Кошкина. — Ох и нехорошие дела тут творятся, — покачала она головой. — Надо все рассказать Михаилу Олельковичу и обдумать, как нам дальше быть. А сейчас дай слугам сделать свою работу, а то они гадают, чего мы тут сидим.

— Говори! — велела Марфа Семеновна.

— Дерзость московитов не знает границ, — хитро улыбаясь, протянул Селифонтов. — Народ возмущён! Устроить свару на виду у лепших людей, подкупить стражей, — староста возмущённо потряс кулаком и всем своим видом выразил негодование.

— Хорошо, — кивнула Борецкая. — А теперь объясни мне, что там произошло на самом деле.

— Несуразно вышло, — вздохнул Памфил Селифонтиевич, — новик из московитов приревновал боярышню и крови возжаждал. Распущенность и безобразие налицо.

— При всех с девки кровавую виру взять хотел? — боярыня удивлённо выгнула бровь и внимательно посмотрела на соратника.

— Молодой, горячий, — пожал староста плечами и хитро усмехнулся.

Борецкая долго смотрела на него, потом согласно кивнула:

— Хорошо, — вновь согласилась она и чуть подалась вперед: — Вот так всем и скажешь, когда настоятельно расспрашивать будут. Мол, правда неприглядна, вот ты и помалкивал, но раз кому-то сильно интересно…

Слова боярыни падали, как камни, а взгляд пригвождал, но старосту порадовала реакция Борецкой. Они поняли друг друга без лишних слов. Зря он опасался, что боярыня не одобрит его выбор жертвы. Единственное, ему требовались уточнения, и он едва слышно спросил:

— Попытку повторить?

— Не сейчас… — подумав, ответила нехотя, и видя вопрос в глазах Селифонтова, пояснила:

— Наш доглядчик написал, что где появляется эта маленькая боярышня, там чудные дела творятся и безумства!

— Нам это надо?

— Не знаю… может быть… довести всё до каления и тогда уже…

Боярыня не договорила, но староста показательно ударил кулаком по ладони. Лицо Марфы ожесточилось, резче обозначились носогубные складки прежде, чем она кивнула:

— Именно так, — согласилась она и даже повторила свои же слова, смакуя принятое решение: — Только так! — Боярыня с силой сжала посох и её взгляд устремился вдаль. Казалось, что она смотрит в будущее, которое выстраивает шаг за шагом своими руками, полагаясь только на себя. Сопение собеседника отвлекло её, и она коротко бросила:

— Иди, свободен.

Селифонтов поклонился чуть ниже обычного, признавая право и власть вдовы посадника, и поспешил на выход.

В душе клокотала ярость против баб. Дуры! Все идиотки от мала до велика! В такой важный момент дать шанс сделать шаг московитам! Его бы воля, он бы… Кулаки старосты сжались, но во дворе Селифонтов увидел сына Борецкой и приветливо растянул губы в улыбке:

— Дмитрий Исакович! — изображая радость, воскликнул он. — Никак с охоты? Какова добыча?

Борецкий криво усмехнулся, но дерганным движением подбородка показал на въезжавшую во двор телегу. Селифонтов ринулся к ней и увидел под полотном тушу зубра.

— Ого! Давненько этих зверюг не видали у нас! — восторженно воскликнул он и спешно повернулся к бояричу, чтобы тот увидел восхищение и даже толику зависти.

Селифонтов сам любил поохотиться, и радовался, когда видел зависть в глазах неудачников. Расчёт оказался верным и лицо Борецкого посветлело. Но поговорить не вышло, засуетились дворовые, отвлекли Дмитрия Исааковича вопросами, и Селифонтов предпочёл уйти.

Он решил немного прогуляться, послушать, что бают люди, но стоило ему пройти пару дворов, как его нагнал Тимошка и пристроился рядом.

— За московитами продолжай следить… ко мне при всех не подходи, — недовольно прошипел Селифонтов.

— Только следить?

— Скажу, когда довершить дело надо будет, а пока только следить, — раздражаясь, процедил староста.

Он в корне был несогласен с тем, что решила Борецкая. Девчонка действует с выдумкой и умеет нравиться людям. Если бы сопливый московит не разбил ей лицо, выводя из-под ножа, то все говорили бы о ней с восхищением. Но бог оказался на стороне Памфила, и его стараниями все запомнили только дурного московита и разбитое лицо боярышни.

«Позор-то какой!» — с удовольствием вспомнил свои слова Селифонтов, когда принялся объяснять произошедшее лепшим людям. Они ничего не поняли, а он им всё расписал в наилучшем виде.

Но если это отбросить, то Памфил сам готов был признать, что московская девка изящно выкрутилась из уготовленной ей ловушки! Да только ей это не поможет. Люд новгородский будет обсуждать то, что доведут до них.