— Так чего же ты прятал? — она показала глазами на его обувь, колени и демонстративно поднесла к его носу свои чистенькие ноготки.

— Тц, — с досадой выдал Волк, сразу же посмотрев на свой внешний вид и ногти с чёрной каёмкой.

— Тебе надо научиться заметать следы, — с превосходством заявила боярышня, радуясь своей наблюдательности. — А что? Это поможет лучше понимать действия татей, — с улыбкой добавила она.

— И откуда ты всё знаешь? — насмешливо спросил её молодой мужчина, но не дожидаясь ответа, тихо шепнул: — Тимошку Сергеева растряс. Эта паскуда не только татей на Носиковых навела, но ещё он всех ограбил.

— Э-э-э, кого «всех»? — не поняла она.

— Добро Носиковых вывез, — загнул палец Семен, — схрон нанятых татей взял себе, — ещё один палец загнул, — и ещё имел долю с разбоя, чинимый по наводке Селифонтова, — боярич резко сжал кулак: — Дунь, они столько людей загубили… — лицо Семёна ожесточилось: — Никого не щадили, сторожась свидетелей.

— А работорговля? Мы с Гаврилой в подклети сидели не первыми… и ведь явно пленников из крепких семей забирали!

— Воровали родичей тех, кто начинал задавать неудобные вопросы. По словам Тимошки, при обещании молчать они оставляли заложников в живых и сообщали семье, в каком направлении искать проданных, чтобы родня могла их выкупить.

— Неужели никто не стал мстить?

Семён пожал плечами и произнёс:

— Может, кто и мстил, да сгинул. Дунь, всё это длилось не один год, да и… Знаешь, я, как только стал главой нашей разбойной избы, то…

Семён запустил под шапку ладонь и схватил себя за волосы, смутился, опустил руку и неожиданно признался:

—…иногда выхожу, чтобы посмотреть на людей, а то кажется, пусто вокруг, потому что всех тати порезали. Повсюду столько народу пропадает — не счесть!

— Гости торговые?

— И они тоже, — вздохнул Семён. — Дунь, люди целыми деревнями пропадают и концов не найти. В Москве последние пару лет спокойней стало, потому что князь сам взялся приглядывать за этим, но в других городах боярские дружины не справляются. А в Новгороде такие деньжищи крутятся, и никто конкретно не отвечает за безопасность города.

Дуня попыталась ободряюще улыбнуться Семёну, но улыбка вышла грустной: князь со всех сторон был молодец, но когда дело доходило до вкладывания денег в развитие приказов, то жадничал.

Вот взять разбойный приказ. Иван Васильевич повелел расширить его полномочия по всему княжеству, скрипя зубами одобрил жалование московскому штату — и всё. А в других городах назначил платить служащим местных разбойных изб из городской казны. Так кому они в рот смотреть будут?

Сотрудникам же вооружиться надо, много ездить, кое-где приплатить, чтобы ситуацию отслеживать… Эх!

Но все же в московском княжестве, да и в тверском и рязанском, меньше разбоя стало, потому что князь эти княжества уже считает своими и наседает на местных бояр, чтобы они следили за порядком. А в Новгороде получается как в пословице про семерых нянек и дитя, за которым никто не следит. Няньками тут выступает совет господ, а дитём, соответственно, общая безопасность.

— Сеня, мне хочется верить, что ты со всем, что здесь происходит, разберёшься и никогда не позволишь подобному случиться в Московском княжестве.

Семён подобрался, ноздри его хищно раздулись, и он произнес:

— Будь уверена: жизнь положу, но изничтожу разбойную погань!

— Пусть они своей жизнью расплатятся, а ты живи и бди.

Волк коротко кивнул.

— Но с тебя доля! — напомнила ему Евдокия. — мне добро требуется для дела, а не ради того, чтобы просто сундуки заполнять, ты меня знаешь.

— Помогать будешь?

— Ценности пойдут на помощь разного рода, в том числе на организацию новых рабочих мест, а коли дашь ткани, шкурки, мёд, то их продам. Мне нужны деньги. Я тут большое строительство задумала, и оно не только для меня. В общем, сложно объяснять.

— Да поделюсь я, — буркнул Семён, а потом неожиданно спросил: — Дунь, объясни мне, зачем тебе это нужно?

— Чего? Про Новгород я тебе объясняла.

— Нет, сейчас мне интересно почему ты хочешь всё потратить, причём не на себя?

— На себя я тоже трачу, — обиделась боярышня.

— Не цепляйся.

Дуня тоскливо посмотрела на друга и долго не отвечала.

— Семён, я не знаю ответа, — призналась она. — Мне нравится, когда вокруг кипит жизнь… не просто жизнь, а работа, которая людям по душе. Они тогда словно расцветают и делятся своей радостью… Я ничем не жертвую, не путай меня с теми, кто всё отдал и пошел босиком по белу свету. Для меня работа и по мере сил поиск работы для других в радость.

— Хм, я заметил, что ты не терпишь безделья, — усмехнулся Семён, — но не догадывался, что чувствуешь себя счастливой, нагружая работой других.

— Ах ты, — она толкнула его в грудь, но друг лишь ухмыльнулся:

— Да ладно тебе буянить, — примирительно произнёс он, — я всё понял. Мне ведь моя служба нравится, и я помню, как ты была довольна, услышав, что меня Репешок нахваливает. И знаешь что, пожалуй, я кое-что из добытого пущу на развитие разбойного приказа. Только ты моему отцу не говори, а то его кондрашка хватит!

Семён и Дуня стояли, улыбались друг другу, ощущая единство в этот момент, а ещё оба понимали, что ведут себя глупо. Радоваться нечему, дел полно, проблем ещё больше, а они стоят и всем довольны на зависть остальным.

Евдокия смотрела на мечущуюся Евпраксию Елизаровну, не понимая, чем та взволнована. Когда боярыня обессилено опустилась на лавку и выпила поданное Мотей питьё, она посмотрела на вопросительно уставившихся на неё девочек:

— Без князя нам не добиться суда ни над Горшковой Евфимией, ни над старостой, а Михаил Олелькович уехал, никого не оставив вместо себя, — шумно выдохнув, сообщила Кошкина.

— Так по старому договору Москвы с Новгородом судить господ может наш князь, — обрадовалась Мотя.

— А по-новому право суда переходит Казимиру, — буркнула боярыня.

— Но на самом деле суд мог бы возглавить владыка, — воскликнула Дуня и сама себе возразила: — В нашем случае ему не дадут этого сделать!..

— Так что же, нам не только до Марфы Семёновны не дотянутся, а и непосредственно отравительницу с нанимателем убийцы не призвать к ответу? — растерялась Мотя.

Её вопрос повис без ответа.

Но сидеть и роптать было некогда. Начинался новый день и пора было поторопиться в церковь, позавтракать с семьей Овиных. До начала представления на площади у всех будет немного свободного времени.

 Кошкина сядет писать письма мужу и князю, потом ей предстоит делать упражнения под присмотром Лады. Евпраксия Елизаровна в полной мере оценила давно забытую гибкость и лёгкость в теле и удивлялась, почему раньше не додумалась ухаживать за собою. Она даже с Дуняшкой поговорила на эту тему и услышала от неё много разумного.

Девочка обратила её внимание на разные условия жизни людей и то, что именно эти условия диктуют подход к заботе о теле. Вроде бы ничего нового, но советы боярышни не ограничивались особым питанием для воинов, а охватывали все слои населения, и Евпраксия Елизаровна решила написать наставления для бояр по этой теме, чтобы они грамотно устраивали быт своих людей. И этим трудом она собиралась заняться пока ожидает новости о находящихся в Новгороде португальских негоциантах. Весь день у боярыни расписан наперёд, и всё меньше времени остаётся на дневной сон.

За завтраком Дуня прислушивалась к разговору Кошкиной с хозяйкой дома. Евпраксия Елизаровна говорила о выкупе Лады. Авдотье не хотелось терять опытную банщицу, но речь пошла о замене Лады на какого-то мужчину. Поняв, что вскоре этот вопрос будет улажен, Дуня посмотрела на Мотю.

Та ёрзала, с нетерпением дожидаясь, когда можно будет встать из-за стола и под предлогом важных дел выйти во двор. Там её уже дожидался молодой боярич Захар, делающий вид, что приглядывает за дворовыми.

 Свидание будет происходить на глазах у всех, и вряд ли Захар с Мотей обмолвятся даже словом, но взгляды… Мотька будет изображать равнодушие, а Захар придумывать, как показать себя наилучшим образом.