Орджоникидзе нахмурился:

— Но его технологии… Его броня лучше немецкой. И он подконтролен нам.

— Вот именно поэтому он особенно опасен, — Сталин снова начал ходить по кабинету. — Он создает впечатление незаменимости. Но, — он поднял палец, — у меня есть план.

Он подошел к столу и раскрыл папку:

— Сейчас «Сталь-трест» готовит против него операцию. Рыков и его люди хотят отобрать у Краснова заводы. Пусть. Мы не будем мешать.

— А как же производство? Военные заказы?

— Терпение, Серго, — Сталин прищурился. — Когда Рыков его хорошенько прижмет, наш делец прибежит к нам. К партии. За защитой. И вот тогда…

Он выдержал паузу:

— Тогда мы поможем ему. На наших условиях. Пусть сам отдаст контроль над заводами. Добровольно. А потом… — он снова усмехнулся, — потом он конечно не справится с заказами. Сорвет сроки. И вот тогда мы его окончательно уничтожим. Уже за дело.

— А «Сталь-трест»? — Орджоникидзе хмуро смотрел на друга юности.

— А что «Сталь-трест»? — Сталин пожал плечами. — Рыков думает, что он очень хитрый. Пусть думает. Пока они будут драться с Красновым, мы получим и заводы, и технологии. А потом… — он сделал характерный жест рукой, — потом разберемся и с правым уклоном товарища Рыкова.

Он вернулся к окну:

— Главное сейчас — не спугнуть дичь. Пусть они думают, что играют друг против друга. А на самом деле… — он затянулся трубкой. — На самом деле это мы играем против них обоих.

— Коба, — Орджоникидзе поднялся, — но ведь Краснов действительно принес пользу…

— Все нэпманы приносили пользу, — перебил его Сталин. — И все они были врагами. Просто некоторые этого еще не поняли. Кстати, — он повернулся к Серго, — ты возглавишь комиссию по проверке качества его продукции. Лично. Это должно выглядеть убедительно. Хотя нет, пусть будет Межлаук. А ты позаботься о том, чтобы испытания провалились. С помощью Славы Менжинского. Ну там, сам знаешь. Какие-нибудь фокусы с контрольным материалом.

Орджоникидзе молча кивнул. Сталин вернулся к столу:

— И вот еще что… Когда будешь говорить с ним о помощи партии, будь убедителен. Он должен поверить, что мы на его стороне. — Сталин усмехнулся. — Пусть думает, что нашел защиту. До самого последнего момента.

За окном накрапывал весенний дождь. В его монотонном шуме словно слышался погребальный звон по эпохе НЭПа. И по всем, кто связал с ней свою судьбу.

Высокие окна особняка в Архангельском переулке встречали серое мартовское утро без обычных кружевных занавесей. В пустых комнатах гулко разносились шаги, а пыльные прямоугольники на обоях отмечали места, где еще вчера висели картины.

Я медленно шел по анфиладе, машинально отмечая следы прежней роскоши: вот здесь стояло бюро карельской березы, там была витрина с саксонским фарфором, а в углу находились напольные часы «Мозер» с боем, отмерявшие время трех поколений московских купцов.

Теперь только истертый паркет помнил былое великолепие. В воздухе еще держался легкий запах мастики. Старый Михеич по привычке навел утром последний глянец.

— Леонид Иванович, — в дверях появился щуплый антиквар в потертом пиджаке, нервно протирая пенсне батистовым платком. — Мы закончили оценку мебели. Если вас устроит, то мы можем…

— Давайте бумаги, — я жестом прервал его. Не хотелось выслушивать витиеватые объяснения, почему за гарнитур красного дерева екатерининских времен предлагают треть реальной цены.

С кухни доносились приглушенные всхлипывания. Агафья Петровна, экономка, прощалась с царством медных кастрюль и фаянсовых форм для заливного. Двадцать лет она правила этой кухней, еще при отце.

— Леонид Иванович, — в дверях появился Михеич, по-военному подтянутый даже в этот последний час. — Там из музея приехали, насчет картин и библиотеки.

— Зови.

Музейные работники, три немолодые женщины в одинаковых серых платках, старательно прятали глаза. Они помнили меня еще с тех времен, когда я водил сюда делегации, показывал коллекцию русской живописи.

— Вот здесь опись, — главная протянула листы плотной бумаги с казенными печатями. — Все по декрету о национализации культурных ценностей.

В кабинете надрывно зазвонил телефон. Василий Андреевич Котов, мой старый бухгалтер, педантично подсчитывал выручку от вчерашних продаж.

— Нет, нет, — донесся его голос, — рояль уже продан. И дубовую столовую тоже… Да, и гобелены вчера забрали.

На стене в золоченой раме еще висел последний портрет. Отец в черном сюртуке, с массивной золотой цепью часов на груди. Его пронзительный взгляд словно спрашивал: как ты мог допустить это, сын? Все профукал, все потерял.

— Простите, Леонид Иванович, — рядом бесшумно возник Головачев, бессменный секретарь. — Пришли из банка, за серебро и драгоценности. И товарищ Пузырев интересуется насчет коллекции табакерок.

За окном раздался грохот. Грузчики в кожаных фартуках заносили в фургон рояль «Бехштейн». Инструмент печально вздохнул басами, когда его опускали на попа.

Старый швейцар Михеич, украдкой смахнув слезу, в последний раз протирал до блеска медные ручки парадной двери. Сколько лет он встречал здесь гостей, отворяя тяжелые дубовые створки.

В углу приемной тихо всхлипывала старая экономка Агафья Петровна, прижимая к груди неизменный кружевной передник.

— Идите домой, Агафья Петровна, — я подошел к ней. — Вот, возьмите, это за два месяца вперед, выходное пособие. И рекомендательное письмо.

— Не надо мне, батюшка, — она замотала головой. — Я ведь еще вашего папеньку помню, упокой Господи его душу… Может, когда и пригожусь еще…

— Идите, — мягко повторил я. — Спасибо вам за все.

Из кабинета вышел Котов с раскрытым гроссбухом:

— Леонид Иванович, я подвел итоги. С учетом вчерашних продаж и утренней выручки…

Он замялся, отводя глаза в сторону.

— Сколько? — я знал, что сумма будет неутешительной.

— Четыреста двенадцать тысяч. Минус долги и обязательные платежи… — он перелистнул страницу. — Остается около двухсот пятидесяти.

Я молча кивнул. Двести пятьдесят тысяч, все, что осталось от состояния, которое три поколения Красновых создавали полвека. Даже на один месяц работы завода не хватит.

А в довершение всего — издевательски-вежливое письмо из банка: «В связи с утратой основных активов вынуждены аннулировать вашу кредитную линию».

За окном снова загромыхало. Теперь грузчики выносили столетний буфет карельской березы. В пустых комнатах гулко разносилось эхо их тяжелых шагов.

Я подошел к окну. В сером утреннем свете особняк, еще недавно бывший средоточием деловой и светской жизни, казался осиротевшим и постаревшим. Как и его хозяин, потерявший все в одночасье.

Ничего, думал я, глядя на погрузку вещей, это еще не конец. Они рано празднуют победу. У меня остается главное: знания из будущего и воля к борьбе. А вещи… вещи можно нажить заново.

У парадного подъезда особняка стоял видавший виды, но верный «Бьюик», тщательно отмытый от весенней грязи. Степан, мой верный шофер, в последний раз проверял двигатель, хотя машина исправна, как всегда.

Рядом переминался с ноги на ногу Семен Анатольевич Голиков, известный в Москве перекупщик автомобилей. Его брюшко туго обтягивал щегольской жилет, а в толстых пальцах нервно крутилась пачка червонцев.

— Машина в хорошем состоянии, — глухо произнес Степан, захлопывая капот. — Следил как за своей. Масло меняли вовремя, свечи недавно поставили новые.

— Да-да, — нетерпеливо перебил Голиков. — Но все-таки пробег приличный. Леонид Иванович, так мы договорились? Восемь тысяч, как обсуждали?

Я молча кивнул. «Бьюик» и в лучшие времена не был роскошным автомобилем, а сейчас, после нескольких лет эксплуатации, приходилось соглашаться на любую цену. Деньги нужны срочно.

— Вот, пожалуйста, — Голиков отсчитал купюры, передавая их Котову, который деловито спрятал деньги в потертый портфель.