— А что если понизить температуру реакции градусов на десять? В немецком журнале вроде упоминалось…

Профессор просиял:

— Точно! Космические вибрации лучше резонируют при пониженных температурах!

Но и вторая попытка закончилась неудачей. Полимер получился хрупким и ломким. Вороножский в отчаянии всплеснул руками, едва не опрокинув штатив с пробирками:

— Не понимаю! Все звезды на месте, катализатор шептал правильные слова!

Я задумчиво разглядывал образец:

— Может быть, дело в концентрации? Если увеличить содержание натрия…

— Погодите! — профессор вдруг замер. — А ведь действительно! При увеличении концентрации щелочного металла усиливается его связь с космическими потоками!

Третья попытка началась около трех часов ночи. Вороножский уже заметно утомился, его седые волосы окончательно растрепались, а на черном халате появились пятна реактивов. Но глаза по-прежнему лихорадочно блестели.

Новый образец поначалу выглядел многообещающе — эластичный, светло-желтого цвета. Но при проверке на растяжение он неожиданно рассыпался.

— Проклятье! — простонал профессор, падая в потертое кожаное кресло. — Может быть, Сатурн вмешался? Нужно перепроверить эфемериды…

Я молча разглядывал остатки неудавшегося полимера. Теперь я точно знал, что нужно менять.

Температурный режим слишком нестабильный. Но как подвести к этому профессора?

— Борис Ильич, — осторожно начал я, — а что если…

В этот момент за окном что-то ярко вспыхнуло. Вороножский подскочил к окну:

— Падающая звезда! Это знак! — он повернулся ко мне с горящими глазами. — Нам нужно дождаться рассвета. Когда первые лучи коснутся реактора, тогда все случится.

Я понял, что сегодня ночью больше ничего не получится. Но первые шаги сделаны, и профессор уже близок к правильному пути. Осталось только немного подкорректировать направление его космических поисков.

Чтобы не уснуть, я выпил кофе. Уже четвертая кружка за ночь. Но как же без стимулятора?

Небо за окном начало сереть. В лаборатории прохладно, за ночь печь почти остыла.

Вороножский, несмотря на усталость, продолжал что-то высчитывать в толстой тетради, время от времени сверяясь с астрономическими таблицами.

— Вот оно! — вдруг воскликнул он, вскакивая. — Как я раньше не понял! Нужно начать точно на восходе, когда первые лучи коснутся реактора. А температуру будем менять плавно, следуя за движением Солнца!

Я с интересом наблюдал, как он готовит новую порцию катализатора. На этот раз его движения были точными и уверенными, без обычной суетливости. Даже бормотание стало тише и ритмичнее.

— Борис Ильич, — осторожно вмешался я, — может быть, стоит добавить немного хлорида натрия для стабилизации?

— Соль? — он на секунду задумался. — Да-да, конечно! Соль — символ мудрости алхимиков. И смотрите, — он показал на свои расчеты, — при восходе Солнца ионы хлора входят в особый резонанс с натрием!

Первые солнечные лучи действительно удивительно красиво играли в стеклянных трубках установки. Вороножский, затаив дыхание, добавил катализатор в реактор. Жидкость начала медленно мутнеть.

— Смотрите, смотрите! — прошептал он. — Какой правильный цвет! И пузырьки поднимаются точно по спирали Фибоначчи!

Я следил за показаниями термометра, незаметно корректируя температуру водяной рубашки. Главное сейчас это выдержать точный режим полимеризации.

Через два часа процесс был завершен. В колбе лежал бледно-желтый эластичный материал. Вороножский, дрожащими руками надев перчатки, осторожно извлек образец.

— Попробуйте растянуть, — предложил я.

Профессор потянул материал — тот легко удлинился втрое и мгновенно вернулся к исходной форме. В глазах Вороножского появились слезы:

— Получилось… — прошептал он. — Небеса услышали нас!

Он заметался по лаборатории, хватая приборы для измерений:

— Нужно проверить эластичность, прочность, температурную устойчивость… О, какие удивительные показатели! Смотрите, смотрите!

Я внимательно изучал результаты тестов. Да, это именно тот материал, который нам требовался. По свойствам он уже приближался к синтетическому каучуку будущего.

— Борис Ильич, — сказал я, — думаю, нам понадобится более серьезное оборудование для масштабирования процесса.

— Да-да, конечно! — он уже что-то быстро писал в тетради. — Нужен реактор большего объема, система контроля температуры… И обязательно правильная ориентация по сторонам света! Это критически важно для космических вибраций.

Я достал блокнот:

— Давайте составим список необходимого. Я могу организовать поставку через немецкие фирмы.

Солнце уже поднялось высоко, заливая лабораторию ярким светом. Мы с Вороножским заканчивали список необходимого оборудования, когда я взглянул на часы. Уже почти десять утра.

— Борис Ильич, нужно сообщить о результатах Величковскому. Он ведь нас и познакомил.

— Да-да, конечно! — профессор засуетился. — Только сначала я должен составить точную астрологическую карту эксперимента. Без этого никак нельзя!

Я набрал номер квартиры Величковского. После нескольких гудков в трубке раздался его спокойный голос:

— Слушаю вас.

— Николай Александрович, это Краснов. У нас получилось.

— Что… прямо сейчас? За одну ночь? — в голосе профессора звучало неприкрытое изумление.

— Именно. Не могли бы вы подъехать в лабораторию Бориса Ильича? Думаю, вам будет интересно взглянуть на результаты.

Величковский появился через полчаса. Его обычная невозмутимость сменилась плохо скрываемым волнением — пенсне чуть съехало набок, а в движениях появилась несвойственная торопливость.

— Показывайте, — коротко бросил он, даже не сняв пальто.

Вороножский, заметно приободрившийся после утреннего чая, с готовностью протянул образец:

— Вот, смотрите! И обратите внимание — именно в момент восхода, когда Меркурий находился в перигее.

Но Величковский уже погрузился в изучение материала. Его тонкие пальцы осторожно проверяли эластичность, а глаза за стеклами пенсне сузились, разглядывая структуру на просвет.

— Любопытно… весьма любопытно, — пробормотал он. — Леонид Иванович, вы понимаете, что это прорыв?

Затем повернулся ко мне и пристально посмотрел:

— Только объясните мне одну вещь. Сначала новая технология производства стали, теперь синтетический каучук… Как вам удается каждый раз находить именно те решения, которые нужны?

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Величковский слишком наблюдателен.

— Просто внимательно слежу за мировыми разработками, — как можно небрежнее ответил я. — И потом, заслуга в основном Бориса Ильича. Я только предоставил условия для работы.

Вороножский, увлеченно чертивший на доске какие-то астрологические символы, радостно закивал:

— Да-да! Леонид Иванович удивительно тонко чувствует космические вибрации. Вы заметили, как он точно подсказал момент для добавления хлорида натрия?

Величковский едва заметно усмехнулся:

— Космические вибрации, значит… — он еще раз внимательно посмотрел на меня. — Что ж, в любом случае результат превосходит все ожидания. Нужно срочно готовить публикацию и патентную заявку.

— И обязательно включить в описание влияние планетарных аспектов! — вставил Вороножский.

— Разумеется, Борис Ильич, — дипломатично согласился Величковский. — А сейчас я, пожалуй, позвоню Лебедеву. Думаю, ему стоит взглянуть на ваши результаты… скажем, завтра?

Я молча кивнул, чувствуя на себе его изучающий взгляд. Старый профессор явно что-то подозревал, но пока не мог сложить все кусочки мозаики. И слава богу — попробуй объясни в 1929 году, что некоторые технологии придут в голову ученым только через десятилетия.

После бессонной ночи в лаборатории я настоял, чтобы Вороножский ехал со мной в Нижний. Профессор поначалу упирался. А как же его приборы, его наблюдения за звездами? Но когда я описал заводскую лабораторию и пообещал заказать любое необходимое оборудование, его глаза загорелись.