В тесной прихожей громоздились книжные полки, детские санки и чей-то огромный сундук. На стене висело мутное зеркало в облезлой раме.

— Тут у нас общая вешалка, — Марья Тихоновна ткнула пальцем в обшарпанную стойку с крючками. — Свой крючок не забывайте. Вон тот, с номером четыре. И галоши внизу ставьте аккуратно.

Из кухни доносился шум примусов и звон посуды. Там хлопотали две женщины, искоса поглядывая на нового соседа.

— В кухне у каждого своя полка и свой примус, — продолжала хозяйка. — Керосин покупаем по очереди. В уборную и ванную по расписанию. Вам с пяти до шести утра и с девяти до десяти вечера.

Мы прошли по узкому коридору. За одной из дверей надрывно плакал младенец, за другой кто-то азартно спорил о новой пьесе в театре Мейерхольда.

— Вот ваша комната, — Марья Тихоновна толкнула скрипучую дверь. — Бывшая детская купца Колесникова. Потом тут профессор жил, да в прошлом месяце его уплотнили, дали квартиру в новом доме.

Десять квадратных метров, если верить ордеру. Облезлые обои в цветочек, потолок с желтыми разводами от протечек. У окна железная кровать с панцирной сеткой, колченогий стол, продавленное кресло и платяной шкаф с треснувшим зеркалом.

— Вещи-то где? — поинтересовалась хозяйка, оглядывая мой чемодан.

— Все здесь.

Она понимающе хмыкнула:

— Ну-ну… А я-то думала, буржуй какой к нам едет. Говорили, с заводов который…

— Из бывших, — я устало опустился в кресло. — Теперь вот… уплотнился.

— Оно и видно, — Марья Тихоновна покачала головой. — Ладно, располагайтесь. Да, насчет гостей — только до одиннадцати вечера. И никаких это… женщин водить!

Когда она ушла, я подошел к окну. Во дворе-колодце сушилось белье, по карнизу важно расхаживали голуби. Напротив в окнах горел свет. Там жили чужие жизни, такие же тесные и коммунальные.

На столе стояли пустые консервные банки с окурками. Последний привет от прежнего жильца. В углу валялась старая газета «Правда» с передовицей о победах первой пятилетки.

Я достал из чемодана белье, аккуратно развесил в шкафу два костюма. На дне лежала пачка документов. Все, что осталось от прежней жизни. И неожиданно рассмеялся.

Вспомнился роскошный особняк в Архангельском переулке, огромный кабинет с камином, секретарь, почтительно склоняющийся с папкой документов… Как все изменилось за один день.

За стеной загремели кастрюли. Соседи готовили ужин. Пахнуло жареной картошкой и щами.

— Эй, новенький! — в дверь просунулась лохматая голова мальчишки лет двенадцати. — Мамка велела спросить, может, поужинаете с нами? У нас сегодня пирог с капустой!

Я хотел отказаться, но вспомнил, что не ел с утра.

— Спасибо, — кивнул я. — Только дайте минутку переодеться.

Мальчишка исчез. А я вдруг понял, это тоже жизнь. Другая, непривычная, но настоящая. И может быть, именно здесь, в этой коммуналке с ее примусами и очередью в уборную, я лучше пойму тех, для кого работают мои заводы.

Достал из чемодана простую рубашку, критически осмотрел себя в треснувшем зеркале. Ничего, и не такое переживали.

Из кухни снова потянуло пирогами. Пора знакомиться с соседями. В конце концов, кто знает — может, это временное пристанище еще сыграет свою роль в моих планах.

Звонок будильника прозвучал особенно резко в тесной комнате коммуналки. Я с трудом разлепил глаза, ночью долго не мог уснуть из-за храпа соседа за стеной и скрипучей панцирной сетки.

Очередь в ванную уже выстроилась. Пришлось ждать сорок минут, слушая утренние пересуды соседок о ценах на морковь и затянувшемся ремонте на пятом этаже.

— Вам бы, товарищ, керосинку прикупить, — посоветовала Марья Тихоновна, когда я пробирался на кухню мимо развешанного белья. — А то на общей конфорке долго ждать придется.

Наскоро проглотив жидкий чай с черствым хлебом, я выскочил на улицу. Мартовский ветер пробирал до костей сквозь легкое пальто. Раньше в такую погоду Степан уже ждал бы с прогретым «Бьюиком».

На остановке толпился народ. Трамвай подошел переполненный, еле втиснулся на подножку. Вагоновожатый привычно крикнул:

— Продвигаемся вперед, граждане!

Рядом два рабочих в промасленных куртках обсуждали последние новости:

— Слыхал, директор-то наш теперь пешком ходит?

— Да уж, докатился… А ведь как раньше форсил на автомобиле!

Я сделал вид, что не слышу. Вагон дребезжал на стыках, в окнах мелькали знакомые улицы. У проходной небольшая толпа, тут проходила пересменка. Раньше для меня открывали отдельные ворота, теперь пришлось протискиваться в общем потоке.

— Доброе утро, Леонид Иванович, — вахтер Кузьмич прикоснулся к козырьку, но как-то иначе, чем раньше. Без прежнего подобострастия, просто по привычке.

По двору шел знакомой дорогой к заводоуправлению. Рабочие здоровались, но уже не так почтительно, как прежде. В глазах читалось плохо скрытое любопытство, как же так, вчера еще на автомобиле с шофером, а сегодня вот, пешкодралом, на своих двух, хе-хе.

В конторе непривычно пусто. Раньше в это время уже толпились посетители. Головачев за секретарским столом делал вид, что поглощен бумагами, но я заметил, как он украдкой разглядывает мой потертый костюм.

— Почта есть?

— Только счета и уведомления, — он протянул тощую пачку конвертов. — Да, и это… из жилотдела интересовались насчет вашей новой прописки.

Поднимаясь по лестнице в лабораторию, я ловил на себе взгляды сотрудников. Сочувственные, любопытные, злорадные — целая гамма эмоций. Еще бы, такое сокрушительное падение.

Мартовское солнце едва пробивалось сквозь пыльные окна заводской лаборатории. Длинные столы с приборами, массивные шкафы с реактивами, новейший спектрограф «Цейс» у дальней стены, все выглядело как обычно. Но в воздухе висело какое-то неуловимое напряжение.

Я смотрел на собравшихся сотрудников, отмечая знакомые лица. Вот Лебедев, начальник мартеновского цеха, нервно теребит окладистую бороду. Рядом Штром, поблескивая стеклами пенсне, что-то шепчет Соколову. Величковский у окна делает вид, что изучает какие-то графики.

— Итак, товарищи, — я намеренно использовал старомодное обращение, — вы хотели сделать заявление?

Лебедев откашлялся, расправил плечи:

— Да, Леонид Иванович. Мы… то есть я, Виктор Карлович и Петр Николаевич, — он кивнул на Штрома и Соколова, — подаем заявления об уходе.

В лаборатории повисла тишина. Только где-то в дальнем углу тихо гудела вытяжка.

— Вот как? — я изобразил удивление, хотя знал об этом еще вчера назад. — И куда же, если не секрет?

— В «Сталь-трест», — Штром произнес это почти вызывающе. — Нам сделали хорошее предложение. В конце концов, у них сейчас стабильность, военные заказы.

— А у нас? — я обвел взглядом лабораторию.

— А у нас тишь да гладь, простите, Леонид Иванович, — подал голос Соколов, — после истории с бракованной броней… сами понимаете.

Я молча смотрел на них. Двадцать лет Лебедев варил сталь на этом заводе. Штром пришел еще до революции. Соколов начинал здесь учеником механика.

— Что ж, это ваше право, — я пожал плечами. — Заявления на стол, расчет получите…

— Позвольте! — вдруг резко вмешался Величковский. — Это переходит все границы! Сначала саботаж с бракованной партией, теперь массовый уход специалистов. Куда мы катимся?

— Николай Александрович, — я повернулся к нему, — не стоит…

— Нет, стоит! — профессор картинно взмахнул руками. — Я терплю ваши методы уже полгода. Эти бессмысленные эксперименты, пустая трата реактивов… А теперь еще и это!

Молодой Сорокин у дверей едва заметно усмехнулся.

— Вы забываетесь, профессор, — я повысил голос. — Ваши обвинения…

— Это вы забываетесь! — Величковский побагровел. — Я возвращаюсь в университет. Там хотя бы занимаются настоящей наукой!

— И я ухожу, — неожиданно громко заявил Сорокин. — Нечего тут делать, раз такое начинается.