— М-да, мудрено, — поскреб голову боярич.

— Ничего, выберемся, разберёмся, — оптимистично заявила Дуня и начала осматриваться. — Вроде светлее стало?

— Похоже, светает. Вон продух, — указал куда-то Гаврила и боярышня отметила, что видит его силуэт. А потом заметила полоску слабого света, проникающего через продух.

Она подскочила и начала осматриваться уже более внимательно. Огромные бочки и малые бочонки, короба, кадки, сушёные травы в мешках, ломаная скамья и всякая гипотетически ценная ерунда.

— Так, а основание дома каменное, — с удовольствием констатировала Дуня, при этом рассматривая сломанный обод от бочки. У кого-то не дошли руки отнести весь железный хлам к кузнецу, чтобы тот сковал полезную вещь. Сразу видно, что хозяева живут не с хозяйства, а с других доходов.

Взяв железку в руки, она добралась до продуха и начала расковыривать кладку. То, что условно можно было назвать цементом, поддавалось Дуниному напору и легко выкрашивалось. Дело застопорилось, когда она углубилась.

— М-да, этак я долго ковыряться буду, — расстроилась она.

Гаврила молча наблюдал за ней и отчаянно завидовал. Ему было стыдно, что он в первые дни своего пленения предавался самобичеванию вместо того, чтобы действовать! Он не представлял, что мог сделать, но обязательно надо было что-то делать.

— Ой! — хлопнула себя по лбу боярышня. — Чего это я туплю?

Она соскочила с маленького бочонка, на котором всё это время стояла и пыталась увеличить продух.

— Давай-ка я попробую тебя освободить, — предложила она. — Будешь помогать мне, кровь быстрее по жилам побежит и заживление синяков пойдет легче.

— Ты говорила, что мне отлежаться надо, — напомнил Гаврила, но сам уже потянулся к ней.

Если Евдокия сумеет его освободить, если она сможет, то… то… Он пока не знал, что будет, но сердце уже пыталось выскочить из груди. А ещё ему было радостно! Совсем не из-за возможного освобождения, а потому что она уделит ему внимание.

— Да ладно тебе, — отмахнулась от претензии боярышня, — кто старое помянет — тому глаз вон! Показывай свои железные богатства.

Гаврила протянул ногу. На ней был железный ободок и от него шла цепь. Крепилась она к стене.

— Э, теоретически ничего сложного нет, но без инструмента… — Дуня взялась терзать кончик растрепанной косы… бросила. Покрепче ухватилась за железку от бочки. Примерилась к ноге боярича и попыталась разжать обод, но железка не выдержала и сломалась, а боярич как-то болезненно зашипел.

— Ах ты ж, — вспыхнула Дуня, но теперь её инструмент имел острый край и тогда она начала ковырять бревно, к которому присобачили цепь.

— Гаврила, ну чего ты сидишь? Бери осколок и отковыривай от скамьи поперечную планку. Она послужит тебе дубинкой.

Их деятельность прекратил шум над головой. Что-то отодвинули и дернули за крышку, ведущую в подклеть.

 Дуня всё бросила, метнулась на то место, где очнулась и разлеглась, как будто остаётся в беспамятстве. Это что бы её по-новой не одурманивали. Пусть видят, какая она хлипкая, беспомощная и несчастная.

— Вон твоя девка, лежит, — произнес чей-то голос.

— Жива? — поинтересовался её похититель.

— А что с ней станется?

— Пора бы уж ей очнуться. Она деятельная боярышня и без нужды лежать не стала бы. Спустись, проверь.

Тяжёлые шаги, как и пыхтение приближалось к Дуне. Она открыла глаза и застонала:

— Матушка… матушка…

Над ней склонилось бородатое лицо и она, закатив глаза пожаловалась:

— Матушка, худо мне… голова кругом… ничего не вижу…

— Больная она, — авторитетно заявил бородач и быстренько отошёл от Дуни.

— Была ж здорова, — озадаченно произнёс Тимошка. — Может, обманывает? Она хитрая девка.

— Да видно же, что больна, — озлился бородач. — Тощая, а глазищи в пол-лица.

— Потому что мала ещё. Вот войдет в возраст и раздобреет, — наставительно произнес Тимоха.

— А с этим что? Бить будешь? — деловито уточнил бородач.

— На продажу готовь.

— Много не дадут. Строптивый.

Гаврила чуть не подскочил, чтобы посмотреть, услышала ли Евдокия, как о нём отозвались.

— Ишь, глазюками сверкает! — заметил бородач. — Добавить бы ему понимания.

— Не трогай, а то плохую цену дадут. Пониманию его научат будущие хозяева.

— Так чего, кормить что ли?

— Кормить.

Какое-то время продолжалась суета. Хозяин дома поставил миску с кашей перед Гаврилой, потом влил воды в рот Дуни. Она покапризничала, но попила. А когда крышка люка захлопнулась, то возобновила свою деятельность. Вскоре Гаврила был откреплен от стены, хотя цепь оставалась висеть на ноге, и вооружен.

— А давай-ка мы окоротим цепь. Надо только поискать, чем её можно разжать.

Долго искать не пришлось. Моток веревки висел на крюке, и Дуня использовала её в качестве хитро закрученного рычага. На ноге Гаврилы остался обруч и пара звеньев, а цепь стала Дуниным оружием.

— Я буду ею размахивать над головой и орать: «Не подходи! Убью!»

Войдя в раж, она раскрутила цепь, как говорила, а потом с ужасом поняла, что не знает, как остановить её, чтобы не покалечить себя.

Гаврила что-то понял и подставил оглоблю. Цепь обмоталась вокруг неё, а Дуня быстро выпустила её из рук и отскочила.

— Я лучше буду словом разить, — виновато сообщила она, а боярич взял цепь и как-то привычно обмотал её вокруг руки. Потом быстро размотал, повёл ею и вновь ловким движением сократил её длину.

— А ловко у тебя получается, — искренне похвалила она его.

Боярич зарделся и пробормотал:

— С кнутом ловчее было бы, но и цепь пригодится.

— Да ты у меня вооружен и очень опасен! — довольно хихикнула Дуня. — Нам бы теперь выбраться отсюда. Продух ковырять мне надоело, может через люк уйдем? Заманим сюда хозяина — и тюк по голове!

— А Тимошка?

— Его на удушающий приём возьмем, — боярышня деловито показала на цепь. Гаврила засмеялся, но отрицательно мотнул головой:

— Они одновременно ни разу не спускались. Осторожные.

— Ну, тогда остаётся дырку делать и выползать через неё, — нехотя вернулась к первоначальному плану Дуня.

— Тут где-то должна быть дверца в другую часть подклети, — вспомнил Гаврила. — Может, там легче будет с выходом?

— А где? Где ты видел? — взбодрилась боярышня.

— За теми бочками хозяин что-то открывал, — показал Гаврила и они с Дуней сразу же бросились туда.

Там действительно оказалась замаскированная крошечная дверца. Замок сковырнули вместе с петлями, внутрь пролезли на корточках, а там…

— Боже! Сокровища Али-бабы! — выдохнула Дуня.

— Чьи?

— Я тебе потом расскажу! Тут проблема в другом: как мы всё это упрём?

Гаврила с нежностью смотрел на взбудораженную Евдокию, радуясь вместе с ней и запрещая себе думать о будущем. У него не было сомнений в том, что положит жизнь за неё, но поможет ли ей это спастись? До чего же несправедлив мир!

Дуня даже не предполагала, какие мысли одолевают её товарища. Она держалась ради него, потому что считала себя взрослой и должной поддержать его, и сама не заметила, как поверила в свою браваду.

Она с любопытством ворошила связанные в пучки меховые шкурки, принюхивалась к ряду бочонков, взвешивала железные пластины, ковыряла пальчиком воск. А вот когда нащупала шкатулку с украшениями, опечалилась. Удивление и ошеломление прошло, а вот вопрос происхождения богатств встал остро.

— О-хо-хо-хо, — расстроенно пробубнила она. — Не знаю, откуда шкурки и прочее, а вот украшения с жуковиньями явно сняты с таких, как мы.

— Хорошо бы в церковь всё пожертвовать, — высказался Гаврила.

— А церкви богатства зачем? — нахохлилась она.

— Как зачем? Сирым и страждущим помогать.

— А-а, хорошее дело, — вздохнула Дуня, — но так уж и быть, взвалю на себя эту ношу.

— Нам бы выбраться отсюда, — деликатно заметил боярич, — тогда и я бы щедро милостыню раздал.