— Хорошая мысль, босс. Чем больше людей мы поможем, тем больше у нас будет союзников. А союзники в народе важнее связей в правительстве.

— Тем более что связи в правительстве у Моргана куда обширнее наших, — добавил Бейкер. — Но народная поддержка это то, чего у него нет и никогда не будет.

Я опять сел в кресло.

— Надо готовиться. К чему угодно. Возможно, попытаются ударить по нашим партнерам Роквуду, Вандербильту, Милнеру-младшему, другим клиентам банка. Может быть, организуют новую волну административного давления через другие ведомства. А может, вернутся к физическим методам воздействия. Хотя это не их стиль. Они не Continental Trust.

Бейкер записывал в блокнот:

— Нужно предупредить всех ключевых партнеров о возможных угрозах. И усилить охрану наиболее важных объектов.

О’Мэлли поднялся с кресла:

— Босс, я удваиваю количество людей, следящих за активностью противника. И проверю всех новых сотрудников банка за последние полгода.

— Отлично, Патрик. А я встречусь завтра с губернатором Рузвельтом. Нужно информировать его о попытках финансовых магнатов давить на народные банки. Это может пригодиться в его политических планах.

Когда мои соратники ушли, я еще раз проверил замок сейфа и приготовился к встрече с Констанс. Затем я вернулся к столу и достал из запертого ящика небольшую кожаную записную книжку.

Особый блокнот, страницы которого я заполнял шифром собственного изобретения, смесью стенографии, латыни и математических символов. В этой книжке фиксировались самые важные события и планы, которые нельзя было доверить обычным документам.

Открыв книжку на свежей странице, я начал записывать итоги дня:

«Атака ФКБ отражена. Кроуфорд + 2 пом. Источник: MBG/Морган. Результат: +23 заявки, +16 депозитов, +41К$. Юрид. победа Р+У против К+Х. Официальное одобрение соответствия. Статус: защищен от админ. атак. Следующий шаг: расширение соц. программ. Ожидать эскалацию…»

В дверь кабинета постучали. Я быстро закрыл записную книжку и положил ее под стопку обычных бумаг.

— Войдите.

В кабинет вошел Фаулер, мой дворецкий. Мужчина средних лет с безупречными манерами и аристократическими чертами лица, он служил в доме уже два года и зарекомендовал себя как образец вежливости и профессионализма.

— Извините за беспокойство, мистер Стерлинг, — сказал он с легким поклоном. — У меня вопрос относительно ужина. Миссис Коллинз интересуется, будете ли вы ужинать дома или в ресторане с мисс Хэллоуэй?

Я вспомнил о договоренности с Констанс. После напряженного дня встреча с ней была именно тем, что нужно для восстановления душевного равновесия.

— Ужинаю в ресторане, Фаулер. Передайте миссис Коллинз, что домой вернусь поздно. И пусть приготовит легкий завтрак на утро, будет напряженный день.

— Будет исполнено, сэр. А что касается автомобиля?

— Попросите Мартинса подать «кадиллак» к семи часам. И скажите, чтобы он был готов к длительной поездке, возможно, придется ехать за город.

— Разумеется, мистер Стерлинг.

Фаулер повернулся к выходу, но на мгновение задержался, бросив взгляд на мой письменный стол. Я заметил, как его внимание привлекла записная книжка, торчавшая из-под бумаг. Дворецкий тут же отвел глаза, но я запомнил этот момент.

— Что-то еще, Фаулер?

— Нет, сэр. Приятного вечера.

Когда дверь закрылась, я задумчиво посмотрел на место, где лежала записная книжка. Возможно, это просто случайность, но в моем деле случайностей не бывает. Нужно быть осторожнее с конфиденциальными записями.

Я убрал записную книжку в сейф, встроенный в стену за портретом Александра Гамильтона. Затем отправился переодеваться к ужину.

Ресторан «Делмонико» встретил нас привычной атмосферой изысканной роскоши. Хрустальные люстры отражались в полированном паркете, а аромат французских блюд смешивался с тонким запахом кубинских сигар из курительной комнаты. Метрдотель Анри, знавший меня уже несколько лет, проводил нас к укромному столику в дальнем углу зала.

Констанс выглядела ослепительно в вечернем платье из изумрудного шелка, подчеркивающим ее стройную фигуру и светлые волосы, уложенные по последней парижской моде. Жемчужное ожерелье деликатно обрамляло ее шею, а в глазах светилось то особое сияние, которое появлялось у нее в моменты счастья.

— Уильям, — сказала она, едва мы устроились за столиком, — ты выглядишь усталым. Трудный день?

— Довольно напряженный, — признался я, любуясь игрой света на ее лице. — Банковские дела, проверки, юридические вопросы. Но теперь все это кажется неважным.

Она улыбнулась, и мое сердце учащенно забилось:

— Значит, я хорошо на тебя действую?

— Лучше любого лекарства, — ответил я, наливая шампанское «Вдова Клико» в хрустальные бокалы. — За встречу с самой прекрасной женщиной Нью-Йорка.

— Льстец, — засмеялась Констанс, но в глазах читалось удовольствие. — А у меня для тебя новости из художественного мира. Я не рассказывала про выставку импрессионистов в галерее Уайлденштейна?

— Что-то упоминала. Ты так восторженно описывала полотна Моне.

— Так вот, вчера я встретила там Элеонор Вандербильт. Она приглашает нас на прием в честь открытия новой коллекции. Будет весь цвет нью-йоркского общества.

Я отпил глоток шампанского, наслаждаясь не только вкусом, но и возможностью просто разговаривать о прекрасном после дня, полного финансовых интриг и юридических баталий.

— С удовольствием составлю тебе компанию. Когда прием?

— В следующую субботу. А еще… — Констанс наклонилась ближе, понизив голос, — Элеонор упомянула, что в художественных кругах много говорят о твоих банковских инновациях. Говорят, ты помогаешь простым людям, а не только богачам.

— Неужели финансы интересуют художников?

— Когда речь идет о человеке, который бросает вызов устоявшимся порядкам, это интересует всех, — в ее голосе прозвучала гордость. — Уильям, иногда мне кажется, что ты не просто банкир. Ты революционер в сфере финансов.

Официант принес устрицы «Блю Пойнт» и лобстера «Термидор», но я едва замечал изысканные блюда. Все мое внимание было приковано к Констанс, к тому, как она грациозно двигалась, как смеялась над моими шутками, как ее пальцы изящно держали бокал.

— Констанс, — сказал я во время десерта, — а что, если мы продлим этот вечер? В опере сегодня дают «Тоску» Пуччини. У меня есть ложа.

Ее глаза загорелись:

— О, Уильям! Я обожаю Пуччини. И Марио дель Монако поет Каварадосси, говорят, у него божественный голос.

— Тогда не будем терять времени.

Через полчаса наш «кадиллак», за рулем которого сидел другой водитель, остановился возле величественного здания «Метрополитен-опера» на Бродвее. Фасад из желтого кирпича и известняка сиял в свете электрических огней, а толпы элегантно одетых посетителей поднимались по широким ступеням.

Моя ложа находилась на втором ярусе, с прекрасным видом на сцену и зрительный зал. Бархатные кресла глубокого красного цвета, позолоченные детали интерьера, приглушенное освещение создавали атмосферу роскоши и интимности.

— Какая красота! — восхищенно выдохнула Констанс, рассматривая зал. — Уильям, у тебя прекрасный вкус.

— Не только у меня, — ответил я, помогая ей устроиться в кресле. — Ты выбрала идеальное платье для оперы.

Занавес поднялся, и волшебство Пуччини окутало нас. Трагическая история художника Каварадосси и певицы Тоски разворачивалась на сцене под аккомпанемент великолепного оркестра. Но я все чаще поглядывал на Констанс, чем на происходящее на сцене.

Во время первого антракта мы остались в ложе. Я заказал шампанское, и мы стояли у балюстрады, наблюдая за публикой в партере.

— Видишь того мужчину в черном фраке возле четвертого ряда? — спросила Констанс. — Это Отто Кан, меценат и покровитель оперы. А рядом с ним Миссис Астор в тиаре с бриллиантами.

— Ты знаешь всех в Нью-Йорке, — улыбнулся я.

— Не всех. Например, я до сих пор мало знаю о тебе, — она повернулась ко мне, и в ее взгляде читалось нечто большее, чем просто любопытство. — Уильям, иногда мне кажется, что за твоей внешностью успешного банкира скрывается кто-то другой. Более сложный, более опасный.