Кэт предложили старые лыжи Эрен, но она отказалась. Нарисовала чертёж, договорилась с деревенским кузнецом насчёт креплений и с помощью Диаста сделала себе такие лыжи, к которым привыкла — узкие, длинные, с железными щёчками, фиксирующими ботинок.

Сделать такую лыжную мазь, какая была у Звёздных Купцов, не удалось. Для неё требовался алюминий, а его на Ирганто можно было получить разве что в лаборатории Паарского университета. Но девушка долго колдовала над котелком с растопленным салом, добавляя туда то соду, то уксус. Получилось твёрдое белое вещество, похожее на воск. Кэт разделила его пополам. Одну половину она расплавила и смешала с какими-то растёртыми в порошок камнями, подобранными ещё осенью на берегу реки. Попробовав полученную мазь на своих лыжах, Кэт сказала, что вроде бы неплохо вышло.

А из второй половины она отлила несколько свечей. Свечи получились отличные: горели ярко, не чадили и не оставляли сальных пятен. В общем, они были очень похожи на дорогущие восковые свечи, которые семья лесника себе позволить не могла. Эрен с удовольствием пользовалась ими во время семейных ужинов и закидывала удочку на предмет наладить производство на продажу. Кэт рецептом поделилась, но массового производства попросила пока не начинать: если о появлении стеариновых свечей вдруг узнают людораки, у них могут возникнуть определённые подозрения.

Поблизости имелся ровный склон-косогор, довольно круто спускавшийся к реке. Когда устоялся снежный покров, этот склон сразу же превратили в горку для катания. И тут Кэт внезапно обставила Кеалора. Он-то считал, что, как северянин, знает о технике лыжного катания всё. Но то, что вытворяла на своих лыжах Кэт, доводило местных ребятишек до восторженного визга. Правда, восторг восторгом, а пробовать повторить никто не рисковал: все понимали, что для подобных подвигов нужны такие крепления, как у Кэт.

Но в конце концов смельчак всё-таки нашёлся. Это оказалась Мэви, старшая дочь Диаста, которая решилась попросить у Кэт лыжи «попробовать раз или два». Необычные крепления требовали определённого размера обуви, но Мэви уже почти исполнилось двенадцать лет, и она была высокой и крупной для своего возраста. Так что ботинки Кэт оказались ей только немного великоваты. Конечно, разом или двумя дело не обошлось, но Кэт с удовольствием принялась учить девочку основам лыжного слалома.

На этой почве Мэви и Кэт подружились. Разница в возрасте почти не мешала: всё-таки средневековые крестьянки взрослеют куда быстрее, чем жительницы высокоразвитых технических цивилизаций. В результате однажды Мэви набралась смелости и спросила у Кэт:

— А почему граф с тобой не спит?

Кэт от такого детского вопросика аж подавилась. Первое, что ей пришло на ум в ответ, было «Не лезь в чужую личную жизнь!» Но, судя по лицу Мэви, дело тут было не просто в любопытстве, и ответ для неё почему-то был важен. Вторым вариантом было «А ты знаешь, что от таких вещей бывают дети?», но Кэт отмела и его. Деревенские дети знают основные принципы репродукции млекопитающих лет с пяти. Они же видят, как это у животных происходит. Им про аистов и капусту никто не рассказывает. Третьим вариантом было честное «А почему тебе это интересно?», но завязавшийся язык никак не развязывался, поэтому выговорить удалось только:

— А надо???

— Ну… он же на тебя так смотрит. Ты ему очень нравишься, это прямо видно.

— Ну и что? Мало ли кому я там нравлюсь, теперь со всеми спать, что ли?

— Ну он же граф! — отозвалась Мэви тоном искреннего непонимания. Кэт в голову пришёл саркастический ответ, что графов на свете много, и если каждому такому графу давать, то будут проблемы с прочностью кровати… и тут у неё в голове со щелчком сложилась головоломка.

Для Мэви-то графов на свете немного. Есть один конкретный — вот этот. То, что сейчас титул графа Алантского носит другой человек, она скорее всего не осознаёт. Зато она уже знает, что знатные люди, если им нравится какая-то женщина, сдерживать себя не привыкли. Ни мнение женщины, ни возможные последствия в расчёт не принимаются. Разве что эта женщина им ровня, но Кэт ни внешностью, ни поведением не походила на знатную даму.

В деревне двенадцать лет — уже не детский возраст. Здесь не редкость тринадцатилетние невесты. А Мэви девочка крупная, и фигура у неё уже начинает угадываться. Наверняка родители за неё тревожатся. Но всем известно, что внимание барина к крестьянке — всё равно что стихийное бедствие: неприятно, но деваться некуда. Вот Мэви и пытается понять, почему перед ней пример, решительно опровергающий эту мировую максиму. И нельзя ли будет и ей, ежели на неё какой-нибудь граф глаз положит, вот так же от постели отвертеться.

И что отвечать? Что Кэт может одним несильным ударом отключить любому иргантийскому мужчине сознание, если он к ней полезет? Что она вообще из другой цивилизации, где коллизии про графов и крестьянок только в книгах и остались? Или соврать, что она, скажем, беглая дочь герцога? Кэт секунду подумала и решила, что честность — лучшая политика. Особенно если не говорить лишнего.

— Понимаешь, Мэви, у графа погибла жена. Может, ты помнишь принцессу Вэллес, которая сюда с ним приезжала?

— Которая флейтой с птицами разговаривает? То есть разговаривала, получается… — Мэви кивнула. — Помню, конечно. А что с ней случилось?

— Её убили осенью. И её сына вместе с ней. Поэтому тал граф соблюдает траур. Не в одежде, конечно, не перед кем тут красоваться, а просто так. — На недоверчивый взгляд Мэви Кэт твёрдо ответила: — Тал граф — человек чести. Во всём.

Вряд ли крестьянская девочка хоть как-то разбиралась в дворянских понятиях о чести, но Кэт надеялась, что дала Мэви достаточно пищи для размышлений, чтобы та от неё отстала.

А ночью, когда весь дом уснул, Кэт смотрела на светящую в окно почти полную луну и думала.

Прежде всего о Даре. О том, как тоскливо ей без него. То есть она, конечно, и раньше скучала, но тогда она знала, что пройдёт время, и они снова увидятся. А теперь этого «снова» уже не будет. И ведь они с Даром ни разу… того-самого. Кэт-то была бы не против, но Дар иранец, а в Иране такая культура: с девушкой, на которой собираешься жениться, до свадьбы ни-ни. С другими можно, а с ней нет. Так выражается уважение к будущей жене. Может, кто другой и наплевал бы на культурные традиции, но Дар за них держался крепко. Вот и додержался. Кэт подавила всхлип. Хоть бы вспомнить было что.

И о Кеалоре она, конечно, тоже думала. Вообще-то госпожа Ашиллис была права: до сих пор Кэт просто не приходило в голову, что у неё вообще могут быть какие-то личные отношения с иргантийцем. Они же объект для изучения, какие тут чувства? Нет, речь не про постель: если изучать, например, эротические культы, как Синтия, то и это может для работы понадобиться. Речь именно о чувствах, о романтических отношениях. Раньше у Кэт всё было чётко отделено друг от друга: Дар — это земляк (то есть тоже с Земли), возлюбленный, будущий муж. А Кеалор, как и прочие иргантийцы — представитель низкоразвитой цивилизации, которую она изучает. Чувства здесь абсолютно лишние.

Но теперь, кажется, всё смешалось. Дара нет. Исследовательской экспедиции тоже нет, она официально отозвана. Кэт нарушила приказ, осталась на низкоразвитой планете, и мощь сверхцивилизации за ней больше не стоит. Только знания, но, положа руку на сердце, разве Кеалор знает меньше? Вон как он ей на днях про теорию хаоса лихо задвигал. А главное, никто не знает, сколько им обоим осталось. Пока что они тихо сидят тут, но в скором времени обязательно влезут в пекло. Так может, попробовать хоть раз или два, чтобы не так обидно умирать было?

Кэт, конечно, знала, что она нравится Кеалору. Женщины всегда о таких вещах знают. Но Кеалор был далеко не первым парнем в жизни Кэт, который на неё «так смотрит», и это для неё ничего не значило. Посмотрит и перестанет. Но теперь… Кэт попробовала честно спросить себя: а как она на самом деле относится к Кеалору? Как к объекту изучения? Как к другу? Как к мужчине?