Не взирая на всё это, в нём ощущалась усталость от мира, заставившая её задуматься, какую же жизнь он вёл и какого рода безумие пережил.

В нём было и ещё что-то. То, что неуловимо ускользало от неё.

- Имрик. – Церемонно поприветствовал Уст Мондара. – Это Льюфар Рай. Она спутница жизни Паксона Ли и мой друг.

Мужчина коротко, свободно кивнул ей, затем снова повернулся к Усту. – Ответ нет.

- Я ещё ни о чём не спросил, - заметил дворф. – Ты несколько забегаешь вперёд, не так ли?

- От тебя разит нуждой, - сказал Имрик. – Я читаю тебя также, как читаю следы — или как бывало однажды. Твои намерения сразу же понятны. Если это связано с какими-либо хитростями, то уходи сейчас же. В противном случае продолжай. Мне есть, чем заняться.

- Уверен, что есть, но в данном случае время наш враг. – Дворф звучал рассерженно. – Может сядем?

Злоба, - вдруг подумала Льюфар. – Вот что излучает этот человек, этот Имрик Корт. Вот, что я почувствовала.

Он привёл их в пустое стойло с нагромождением тюков с сеном и усадил их. – Не ахти как, но на то короткое время, что вы здесь пробудете, вполне сойдёт.

- Ты кажется уверен, что мы задержимся ненадолго, - сказала Льюфар, выдерживая его взгляд. – Мы так сильно раздражаем?

Он помолчал, затем подался вперёд со своего тюка. – Я пришёл сюда, потому что был болен. Я знал, что если хочу остаться — чего я хотел так сильно — то мне придётся подыскать работу. Эта подходит мне как нельзя лучше. Мне известны животные. Я понимаю их. Мне нравится быть среди них. И есть причина, почему мне не нравится проводить время с людьми. Теперь же, что вам надо?

- Лучше расскажи ему, Льюфар, - пробормотал Уст. – Он уже теряет интерес.

- Я вынуждена просить об услуге, - объявила она. – При чём немалой.

Льюфар приступила к рассказу о случившемся, пока она гуляла с Хрисаллин, дополняя деталями об их истории и её отношениях с Паксоном. Она объяснила природу опасности для Хрис, если похитителем окажется её отец. Она объяснила необходимость к спешке и проблемы, если не удастся действовать быстро. Он слушал без замечаний, его взор пристально осматривал её довольно нервирующим образом. Она почувствовала, что её бросает в жар от этого взгляда, что ей становится неприятно и её раздражает как интенсивность этого, так и жар.

Когда она закончила, он повертел головой. – Нет, - сказал Имрик.

- Нет? – Повторила она, когда он больше ничего не добавил. – Тебе больше нечего сказать? Ты даже не подумаешь над этим?

Тот выглядел рассерженным. – Сколь много Уст рассказывал про меня? Ты хоть знаешь, что от меня требуется, что выследить кого-то в эти дни? Он рассказал что-нибудь о том, что потребуется от тебя?

Она покачала головой. – Не многое. Он сказал, что ты объяснишь.

- Оставил всё мне, так ведь, Уст Мондара? Очень по друидски. Ты приводишь сюда эту девчонку с её ожиданиями и просто подбрасываешь мне без предупреждения о том, что с ней может случиться?

- Я посчитал, что лучше, если это будет исходить от тебя. Я подумал, что тебе стоит рассказать ей, а затем возможно вместе поговорить на этот счёт. Как никак, это совместный опыт.

Имрик встал. – Убирайтесь. Вы оба. Ты дитя, играющее с огнём — а ты, дворф, ещё хуже! Ты трус, так как привёл её сюда. Выметайтесь!

Но Льюфар, хоть и встала с ним, не сдвинулась с места. – Не стану. Не могу. Для меня это слишком важно, чтобы просто уйти. Это достаточно важно, Имрик, что какие бы ни были риски, какая бы мне ни угрожала опасность, я пойду на это. Так что давайте не будем бросаться словами, давайте не притворяться, что твоего праведного гнева достаточно, чтобы отправить меня восвояси. Нет. Меня не волнует, от чего мне придётся отказаться. Меня не волнует, что это со мной сделает. Лучше умру я чем Хрис. Поэтому просто скажи. Из-за чего это дело подвергается анафеме? Ты следопыт, так ведь? Почему ты не можешь выслеживать?

После этого он засомневался, одаривая её длинным, задумчивым взглядом. – Даже говорить об этом для меня больно. Даже это.

- Твоё же молчание причиняет боль мне. Твой отказ говорить невыносим. Пожалуйста, окажи мне услугу. Расскажи хоть немного о том, что беспокоит тебя. Позволь попытаться понять. Я выслушаю тебя, я бы разделила бремя, если бы ты его озвучил. Может ты и прав. Так почему же не выяснить это?

Имрик Корт взглянул на Уста Мондара. – Полагаю, что тебе тоже было бы сложно отказать ей? Она выглядит такой решительной. Полагаю, если бы Араканнен Рай был бы моим отцом, то я был бы таким же.

Он снова повернулся к ней. – Ладно. Вижу, что это много значит для тебя, поэтому я расскажу, почему тебе стоит отпустить это — по крайней мере то, что касается моего участия. И не вини меня за то, какие у тебя останутся выборы, когда мы закончим.

Он снова сел на тюк, подождал, пока она сделает то же самое, затем наклонился вперёд. – Сейчас же слушай внимательно.

Правда о себе ему открывается в возрасте шести лет. В одну минуту он играет в переднем дворе, как делает практически каждый день, притворяясь тем или иным, выдумывая в голове истории и исполняя их, а в следующую он корчится и скручивается, как будто зверь в слишком маленькой шкуре, отчаянно рвущееся на недостижимую свободу существо. Чувство такое, будто он вот-вот вырвется из самого себя подобно цыплёнку из скорлупы, раскалывающего её на части и рождаясь в новом мире. Но он понимает, что меняется само его тело — перестраиваясь, преобразовываясь — до тех пор пока он не становится чем-то отчасти волкообразным нежели чем мальчиком. Он стал существом, которого воображал мгновение назад. Он каким-то образом воплотился в это животное.

Когда это случается, он в полном одиночестве, поэтому не нужно беспокоиться, что его видели. Он остаётся совершенно неподвижным и пытается осмыслить произошедшее. С чего бы ему удалось стать чем-то, что он всего-лишь представлял? Как трансформация может быть такой внезапной и абсолютной?

Потому что это и случилось. Он больше не мальчик. Даже не человек. Он совершенно другой вид. Жёсткая чёрная шерсть покрывает его повсюду. Его тело сильно и гибко; он ощущает первобытный инстинкт, которым по его представлению обладает этот зверь. Его чувства настолько остры, что лимиты практически неощутимы. Он чует мёртвую мышь на удалении ста метров. Он видит ястреба, уронившего её труп в паре километров, которого отпугнула лиса, приближающаяся к мыши. Он чувствует смещения в воздушных потоках и вдыхает запахи, приносимые их невидимыми руками.

Начинается паника, настолько основательный ужас, что ему кажется невозможным выдержать его. Расскажет ли он родителям? Как ему объяснить случившееся? Сможет ли он, если он не похож на самого себя? Они не узнают его. Они выгонят его из дома, так и не узнав, кто он такой, не попытавшись выяснить это.

Он начинает кричать, но останавливается. За долю секунды прежде чем открыть рот, он ощущает, что его голос будет животным, а не человеческим. Слова не получатся, только рык и волчий вой. Его мать не прибежит. Она подумает о худшем. Она обезумит и разъярится. На него.

Он пробует свой голос так, что кажется ему простым шёпотом, и из его глотки вырывается низкое урчание. Он прав. Он не может пойти к ней.

Странным образом это осознание успокаивает его. За те несколько секунд, которые уходят на то, чтобы разобраться в своём состоянии, он лучше понимает, что нужно делать. Он стал этим с помощью притворства. Он снова может стать собой точно также. Он должен снова представить себя реальным, воссоздать мальчика, которым он был пять минут назад, дать новую жизнь тому, кем и чем он был. Это сработало прежде. Разве не должно это сработать ещё раз?

Поэтому он закрывает глаза и переосмысливает себя.

Когда он открывает их, то всё вернулось.

Физически, но не эмоционально. Конкретно этот урон нельзя исправить так быстро. Потребуется время.