Не знала, не умела, от того и всего ухода было в сохранении покоя для сына. А тут её с утра тормошат, то одно, то другое, то третье… и главное, что она остаётся в курсе всего происходящего. Дунька даже сноху привела, чтобы та доложила, какие сплетни по Новгороду идут. А как только Авдотья реветь начинала, так таким свирепым взором награждала, что Евпраксии смеяться хотелось.

Но часик для дневного сна она себе вытребует. Надо ей в покое подумать, с чего бы Фимка Горшкова её травить стала. Дуня уверена, что она! И готова броситься в бой. Но то не девчачье дело. Пусть брат сначала повоюет, а то урон всему роду Овиных и Кошкиных будет.

И все же, неужто Евфимия действовала по Марфиному наущению? Вот ведь спелись три змеи! Марфа, Настька и Фимка. Посадничьи вдовы.

Как там Горшкова жаловалась? Скучно и душно ей в Новгороде, а у Казимира жизнь ключом бьёт, женки в красивые одежды рядятся и мужами вертят как хотят.

 Евпраксия, когда услышала, то долго хохотала. И хотелось бы ей рассказать, какими ключами на Москве жизнь бурлит, да как хорошо нынче любая одежка сидит, если поддевать особое нижнее бельё, но мечта Фимки мужами вертеть словно языка лишила.

А она явно пожалела, что разоткровенничалась. Видно, некому было дома сказать ей, что она дура, вот и сверкала глазами.

И тут Евпраксия приуныла, потому как сама не умнее оказалась, раз позволила себя отравить. Уж сколько раз муж говорил ей, чтобы не принимала пищу в доме недругов, а она… С чего решила, что раз в юности с Евфимией не враждовала, так сейчас всё ладно будет? Знала же, что она с Марфой во всём заодно и денег не жалела на горлопанов, кричащих за Казимира, а пошла гостевать к ней! Оплошала! Про Марфу всегда знала, что она себе на уме, а Фимка с Настей были попроще и честнее. Но ведь сколько времени прошло с их детской дружбы.

Евдокия увидела, что Кошкина ушла в себя и остановила банщицу:

— Вечерком ещё придешь и разомнешь боярыню. Активных движений не надо, но застоявшиеся жидкости в теле придётся разогнать вот такими поглаживаниями.

— Всё сделаю, боярышня. Могу ли я спросить?

Дуня подтолкнула её к выходу, и сама вышла, тихонько прикрывая дверь.

— Спрашивай.

— Где учат всему этому… — Лада засмущалась. — Можно ли мне…

— Ты же у Овиных в холопках? — уточнила Дуня, а то мало ли, просто ряд отрабатывает.

Лада кивнула.

— Долг есть?

Женщина замотала головой и сбивчиво начала по-новой пояснять:

— Всех побили, а меня сюда и...

Дуня остановила её. Но что ответить Ладе, она не знала. Той повезло стать банщицей у бояр, это всё же профессия. А учить её… так ведь уже учит.

А потом несколько дней слились в один период, вехами которого стали изменения в самочувствии Кошкиной.

Сначала к ней вернулась речь, потом восстановилось движение рук, а дальше она начала вставать и расхаживаться. Дуня продолжала поить её снадобьями и контролировать питание, Лада не прекращала разминать боярыню, делать вместе с ней зарядку и боярыня на глазах теряла рыхлость, наливаясь упругостью. В общем, дело шло на лад.

От скоморохов Дуня не отказалась, и несмотря на то, что Кошкина запретила ей будоражить народ, выдала пару сказок про отравительниц. Так что слухи по городу пошли.

Впрочем, они без Евдокии ходили. Брат Кошкиной требовал справедливости и раскачивал совет господ, а Дуня ждала, что у него получится.

Люди же привыкли к представлениям и без предупреждения собирались на площадях, чтобы смотреть и слушать. А когда они заканчивались, то не расходились, обсуждали увиденное, делились опытом из своей жизни. Многие хотели высказаться и высказывались. И всё это происходило не за столом в кружале, а посередь женок с детишками. Получалось интересно, и дома вечерами возвращались к обсуждению того, кто что умного сказал.

Сеньору Фиораванти пришлось подождать Дуниных новинок, но она не забыла о нём, и как только Евпраксия Елизаровна начала ходить, то разместила новый заказ у мастеров.

Ей захотелось удивить итальянца сразу несколькими играми. Две из них были уже хорошо известны на востоке, это Го и Падающая башня, а вот третья была из будущего и называлась Сет*.

(*три карточки с фигурами, в которых надо найти лишнее или что-то объединяющее их: цвет, форма, размер)

По мнению боярышни, падающая башня должна была понравиться всем, тем более в неё можно играть группой, а вот Го и Сет… точнее, Сет специально для Фиораванти. Пусть ломает голову и развивает мышцы мозга.

Об этих играх она рассказала Евпраксии Елизаровне с Мотей, а когда их сделали, то первыми игроками стала вся семья Овиных. Особенно весело было сыну хозяев и Мотьке. Они забывали обо всех и отчаянно соревновались друг с другом.

— Евдокия, когда собираешься идти в палаты на Ярославовом дворище, — спросила Кошкина, возвращаясь в покои после весело проведенного вечера.

— Хорошо бы завтра. Хочется выполнить своё обещание перед фрязином и подумать уже о своих делах.

— Да, нелегкой поездка выдалась. Нас с тобой чуть не убили, сынка Афанасия Злато похитили. Выкуп за него не спрашивали?

— Нет. Но, может, горевестника послали к мачехе Гаврилы?

— Ой, не ладно что-то с этим похищением. Вот если бы тебя скрали, то князь серебра не пожалел бы.

— Так князь и воинов вдогонку не пожалел бы!

— Это ты верно заметила. Сначала заплатил бы, а потом всех на голову укоротил. Но что взять с Афанасия?

— Я ожидаю со дня на день весточки от Семёна Волка.

— Ты отписала ему о похищении? — удивилась боярыня.

— Да, просила помощи, — скромно ответила Дуня, умалчивая, что в тот же день накатала князю докладную. Вроде всё по делу написала, но сейчас жалела о написанном, опасаясь как бы она не послужила поводом для войны.

— Когда? — вяло заинтересовалась Евпраксия Елизаровна насчет Семена Волка.

— Да уж неделя прошла.

Кошкина кивнула, соглашаясь, что ответ будет со дня на день. Она постоянно шлёт вести князю и мужу о делах новгородских, а ответ только дважды пришёл, и было это через восемь дней.

— Матвей Соловей спрашивал, — начала Дуня, — можно ли ему со своим отрядом поселиться в доме Овиных? Княжьи люди, что сопровождали подарки Михаилу Олельковичу, уже все уехали.

— Да, знаю. Оставшихся я в качестве гонцов использовала. Я поговорю с братом.

— Что слышно о предъявленном обвинении боярыне Горшковой? — в какой раз спросила Дуня.

Кошкина нахмурилась и недовольно призналась:

— Бездоказательно. На неё не только мой брат с Горошковыми насел, но и другие знатные люди, а ещё владыко поддержал, но за Фимкой Марфа со своими прихлебателями стоит. К каждому слову цепляются и требуют соблюдения прав.

— В общем схлестнулись две стороны, и толка нет. Не только простые люди не могут найти правду на земле, — посетовала Дуня.

— По правде Фимку не наказать, но житья я ей не дам, — пригрозила Кошкина. — По Марфиному наущению или по-своему, но яд её рука лила в мой кубок.

Боярыня разволновалась и раскраснелась. Она знала, что по краю прошла. Евдокия сказала, что вряд ли бы она умерла, но без Катерининых снадобий осталась бы калеченной. А это хуже, чем смерть, так что страх надолго останется сидеть в ней.

Взяв себя в руки, Евпраксия посмотрела на свою подопечную и решила пояснить происходящее:

— Сейчас моя жизнь теряется на фоне развернувшейся битвы между московской партией новгородцев и литовской, но я не прощу злодейства, и чем дольше мне приходится ждать виры, тем тяжелее она будет.

Дуня вновь вспомнила о своем письме князю и о том, что ещё до поездки он начал собирать войско. Конечно, без неё есть кому описать, что здесь происходит, но она подлила масла в огонь и это не давало покоя.

— Евпраксия Елизаровна, а если люд новгородский не согласится идти под руку Казимира и скажет об этом Ивану Васильевичу, то он усмирит свой гнев и обиду?

— Может, и усмирит, — подумав, ответила Кошкина. — Но с господ своё возьмет. Собрать войско и привести его сюда стоит дорого, и за это новгородцам в любом случае придётся заплатить.