Что-то жгло в боку. Острое. Горячее. Невыносимое.

Она опустила глаза.

Осколок.

Металлический, неровный, с рваными краями, блестящий в тусклом свете аварийных ламп. Он торчал из-под рёбер — там, где тело было самым уязвимым, там, где не было брони, не было защиты, где даже тонкая ткань комбинезона казалась доспехами, которые не спасли. Кровь вокруг осколка была тёмной — почти чёрной — и она растекалась по животу, по бёдрам, по сиденью кресла, впитывалась в ткань, делала её тяжёлой, липкой, чужой.

Ами смотрела на осколок и не верила своим глазам.

«Этого не может быть», — подумала она. — «Я не могу умереть. Не сейчас».

Кровь текла быстро. Слишком быстро. Она зажимала рану рукой, но пальцы становились скользкими, и осколок не двигался — застрял глубоко, перекрывая артерию или ещё что-то важное. Каждый вздох отдавался болью, каждый удар сердца выталкивал новую порцию крови наружу, и Ами чувствовала, как жизнь уходит из неё капля за каплей.

Она не была хирургом себе. Она была хирургом для других, но не для себя. Пальцы, которые уверенно держали скальпель, сейчас бессильно скользили по окровавленной ткани, не в силах остановить то, что уже нельзя было остановить.

«Интересно, — мелькнула странная, почти спокойная мысль, — дед чувствует это сейчас? Он говорил, что Воины чувствуют друг друга на расстоянии. Чувствует ли он, что я умираю?»

Она подумала о нём — о Великом Друиде Саркскрине, который вырастил её, который научил её сражаться и верить в себя. О его седых волосах и мудрых глазах. О его спокойном голосе, который всегда говорил правду, даже когда эта правда ранила.

Она подумала об Эльване.

«Лив», — прошептала она. — «Лив, прости».

Он не слышал.

Системы связи молчали — мёртвые, разбитые, бесполезные. Ами не знала, где он сейчас. На пути к той планете? Уже там? Или его тоже ждала засада? Или он уже был мёртв, и она не успела попрощаться?

«Нет, — отогнала она эту мысль. — Он жив. Я чувствую. Он жив».

Корабли салергинов уходили.

Один за другим они разворачивались и исчезали в подпространстве, оставляя «Цветок Лотоса» дрейфовать в открытом космосе. Красные огни на их корпусах мерцали в последний раз похоронным салютом, и Ами смотрела на них мутными, затухающими глазами. Они сделали своё дело. Они выполнили задание. Она была приманкой? Или случайной жертвой? Или они просто ждали, когда кто-то выйдет с базы, чтобы уничтожить свидетеля?

Ответа не было. Да и не нужен он был теперь.

Ами осталась одна.

Она лежала в кресле, прижимая руку к боку, и смотрела в потолок — там, где один из экранов всё ещё пытался работать, показывая помехи, обрывки сигналов, что-то неразборчивое. Белые точки бегали по чёрному полю, как муравьи в муравейнике. Сознание ускользало — как вода сквозь пальцы, как песок в песочных часах, которые перевернули, и песок сыпался, сыпался, сыпался…

«Не засыпай, — приказала она себе. — Не закрывай глаза. Если заснёшь — не проснёшься».

Но веки тяжелели с каждой секундой. Они были свинцовыми, неподъёмными, и она не могла с ними справиться. Всё тело стало чужим, тяжёлым, непослушным. Она не чувствовала ног. Не чувствовала рук. Только боль в боку, и та постепенно затихала, превращалась во что-то далёкое, неважное, почти приятное.

Кровь больше не текла — или текла, но Ами уже не чувствовала. Пальцы, которыми она зажимала рану, застыли в одном положении, примёрзли к ткани, спеклись с ней. Она смотрела на свою руку и не понимала, почему она такая бледная. И почему ногти посинели.

«Это конец», — поняла она с удивительным спокойствием. — «Настоящий конец».

Она почти провалилась в темноту — в ту сладкую, манящую темноту, где нет боли, нет страха, нет одиночества, — когда экран связи мигнул.

Зелёный огонёк. Маленький, живой, пульсирующий в такт сердцу.

Вызов.

Ами узнала этот код. Она знала его наизусть — как своё имя, как дату рождения, как каждый шрам на своём теле. Код Эльвана.

Он пробился сквозь помехи. Сквозь блокировки. Сквозь всё, что салергины поставили между ними. Он звал её.

Сердце дёрнулось в последний раз — сильно, отчаянно, как птица, бьющаяся о прутья клетки. Пальцы шевельнулись — сами, без команды, без надежды, на одном упрямстве. Ами потянулась к панели. Экран связи мигал в метре от неё. Всего метр. Она проползала такие расстояния в сотню раз длиннее, когда была здорова. Когда могла двигаться.

Она вытянула руку. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. До кнопки оставалось всего несколько сантиметров — пять, три, один.

Она не достала.

Рука упала, как подбитое крыло. Пальцы бессильно скользнули по гладкой поверхности панели, не найдя опоры. Экран связи мигнул в последний раз — коротко, прощально — и погас.

Темнота сомкнулась над ней, как волна, как снег, как забвение. Она была тёплой. Она была ласковой. Она обещала покой, которого Ами не знала никогда в своей жизни.

«Прости, — успела подумать она. — Я не смогла. Я не успела. Прости, дед. Прости, Лив. Прости…»

Последнее слово застряло в горле, не вылетев. Ами не знала, прощает ли она себя или просит прощения у тех, кого оставляла. Может быть, и то, и другое. Может быть, ничего.

А потом ничего не стало.

Ни боли. Ни холода. Ни красных лампочек, мигающих в темноте. Ни зелёного огонька вызова, который она не успела принять.

Ничего.

«Цветок Лотоса» дрейфовал в открытом космосе, медленно вращаясь вокруг своей оси. Звёзды за бортом сменяли друг друга — холодные, равнодушные, вечные. Им не было дела до маленького корабля, до безжизненного тела в рубке, до крошечной искры сознания, которая только что угасла в бескрайней пустоте.

Корабли салергинов давно ушли. Они получили то, за чем пришли, — или то, что им было нужно. Ами не знала. И уже не узнает никогда.

Она лежала в кресле, запрокинув голову, и стекла шлема отражали свет далёких звёзд. Если бы кто-то мог увидеть её сейчас, он подумал бы, что она спит — просто спит, утомлённая долгим боем, убаюканная гулом двигателей, которые давно замолчали.

Но она не спала.

И не проснётся.

Темнота.

Корабль салергинов нёсся сквозь подпространство, и Эльван ненавидел каждый сантиметр его тесной, пульсирующей рубки.

Он не привык к этой технике — к живым стенам, которые дышали в такт его собственному дыханию, к панелям, которые реагировали не на нажатия, а на мысли, к тусклому красноватому свету, который давил на глаза, напоминая, что он находится внутри машины врага. Чужой. Неправильной. Опасной.

Но выбора не было. Свой корабль он оставил на станции «Гнилое Ухо» — тот был слишком повреждён, чтобы лететь дальше, и Эльван надеялся вернуться за ним позже. Если вернётся.

Последние часы превратились в бесконечную череду манёвров, уклонений и коротких перестрелок. Патруль салергинов обнаружил его, когда он вышел из подпространства для сверки курса — три истребителя, хищных, быстрых, с живыми обводами, напоминающими насекомых. Эльван сбил одного, повредил второго, третий ушёл за подкреплением. Но и сам он пострадал — двигатели работали с перебоями, системы жизнеобеспечения мигали жёлтым, в рубке пахло озоном и горелой изоляцией.

Теперь он прятался среди обломков старой космической станции.

Она висела на границе сектора — огромная, изломанная, когда-то бывшая форпостом Империи, а теперь превратившаяся в кладбище. Обломки кружились в медленном, гравитационном танце, сталкивались, разлетались, снова сходились. Эльван вжал свой корабль в тень самого крупного фрагмента — бывшего командного отсека, наверное, — и замер.

Двигатели он заглушил. Системы перевёл в пассивный режим. Даже дыхание старался сделать тише, хотя знал — это не имело значения. Корабль салергинов не выдавал себя шумом. Он выдавал себя теплом. Жизнью. Тем, что внутри него был живой пилот.

Эльван смотрел на экран, где пульсировали точки приближающихся истребителей. Четыре. Нет, пять. Они прочёсывали сектор, медленно, методично, как охотники, которые знают, что дичь не может уйти далеко.