*****

Стыковка заняла несколько минут. Эльван слышал, как корабли сближаются, как лязгают захваты, шипит переходной рукав. Потом — тяжёлые шаги в коридоре.

Дверь в рубку открылась. На пороге стояли четверо в чёрной броне — гвардейцы Императора. Их лица скрывали шлемы, но оружие было направлено на него.

— Встать, — приказал один.

Эльван поднялся.

— Руки за голову.

Он подчинился. Холодный пластик наручников сжал запястья.

— Эльван Кристиан Сармли, вы помещены под стражу. Следуйте за нами.

Он пошёл, не оглядываясь. Корабль, который на короткое время стал его домом, остался позади. Кто знает, увидит ли он его снова.

****

Изолятор находился на флагманском корабле. Маленькая камера — голые стены, узкая койка, тусклый свет. Ни передатчика, ни связи с внешним миром.

Эльвана продержали там трое суток.

Кормили раз в день — жидкой кашей и стаканом воды. Давали спать по четыре часа — и то не каждый раз. Следователи приходили по расписанию, задавали одни и те же вопросы, пытались сломать, заставить признать вину.

— Почему вы отказались выполнять приказ?

— Потому что он был преступным.

— Вы не имеете права оценивать приказы командования.

— Имею, когда речь идёт о жизни гражданских.

— Вы нарушили присягу.

— Я нарушил бы присягу, если бы согласился.

Следователи злились, но ничего не могли сделать. Эльван не сдавался.

На четвёртый день его вызвали к самому Императору.

****

Император принимал его в своём рабочем кабинете на Эллери. Эльвана привели под конвоем, в наручниках, грязного, измождённого. Но голову он держал прямо.

— Оставьте нас, — приказал Император, и гвардейцы вышли.

— Садись, Сармли.

Эльван сел. Наручники звякнули о подлокотник кресла.

— Ты знаешь, в чём тебя обвиняют.

— Знаю.

— И что ты можешь сказать в своё оправдание?

— Только то, что уже говорил. Приказ, который я отказался выполнять, угрожал жизни гражданских лиц. Разведка не подтвердила, что на базе пиратов нет пленных. Я не мог рисковать.

Император молчал. Потом нажал кнопку на столе, и над голографическим экраном замерцали документы.

— Мы проверили твои слова. — Он повернул экран так, чтобы Эльван видел. — На базе действительно были пленные. Тридцать семь человек. Женщины, дети. Если бы атака состоялась, они погибли бы.

Эльван перевёл дыхание.

— Мои люди действовали по инструкции, — продолжал Император. — Разведка дала неполные данные. Вины командования в том, что произошло, нет. Но и твоей вины — тоже.

Он встал и подошёл к окну.

— Ты поступил правильно, Сармли. Но твои методы… Ты должен был доложить вышестоящему командованию. Ты должен был убедить их, а не сбегать с кораблём и прятаться на окраинах.

— Я боялся, что меня не услышат.

— И правильно боялся. — Император усмехнулся. — Тебя бы не услышали. Но это не давало тебе права нарушать закон.

Эльван молчал. Спорить было бессмысленно.

— Обвинения снимаются, — сказал Император после долгой паузы. — Ты восстанавливаешься в Академии. Твой корабль возвращается тебе.

— Благодарю, Владыка.

— Не благодари. — Император повернулся к нему. — Я делаю это не ради тебя. Я делаю это потому, что правда — на твоей стороне. И потому, что мне нужны такие офицеры, как ты. Которые умеют думать своей головой, а не тупо выполняют приказ.

Он подошёл к Эльвану и отстегнул наручники.

— Возвращайся в Академию, Сармли. И больше не заставляй меня сомневаться в тебе.

****

Эльван вышел из дворца в новой форме, которую выдали ему по дороге. На плече — знаки различия командира эскадрильи. В запястье — личный передатчик, которого он был лишён долгие годы.

«Всё возвращается на круги своя», — подумал он, глядя на серое небо Эллери.

Вернулся ли корабль? Увидит ли он снова его рубку, его штурвал, его звёзды?

Вернётся ли к нему Ами — та, кто не сдала его, кто рискнула всем, чтобы помочь?

Он не знал.

Но знал одно: завтра он будет в Академии. И, может быть, — только может быть — завтра они снова встретятся.

****

На пороге его комнаты в Академии Эльвана ждала записка.

Без подписи. Аккуратный почерк, с лёгким наклоном влево.

«Рада, что ты вернулся. Жду на тренировочном поле завтра утром. Приходи, если хочешь»

Он узнал этот почерк.

Почерк Ами. Она всегда писала так, словно буквы бегут куда-то. Смешно.

Эльван хмыкнул и сжал записку в руке.

Последний год обучения пролетел как одно мгновение. Я оглядываюсь назад и не могу поверить, что всё это время действительно было — эти бесконечные лекции, когда веки тяжелели от усталости, а пальцы всё равно продолжали записывать, боясь пропустить хоть слово. Эти тренировки до седьмого пота, когда мышцы кричали от боли, а инструкторы кричали ещё громче. Эти бессонные ночи за штурвалом тренажёров, когда звёзды на экране казались настоящими, и я почти чувствовала запах космоса — озоновый, свежий, пьянящий.

Но он был и счастливым — этот год. Потому что после него начиналась настоящая жизнь. Жизнь, в которой не будет оценок и экзаменов, а будут звёзды и дороги, ведущие к ним. Жизнь, в которой я сама решаю, куда лететь и зачем. Жизнь, о которой я мечтала с того самого дня, когда впервые поднялась на борт катера и увидела, как земля уходит из-под ног, оставляя внизу все страхи и сомнения.

Я не видела Эльвана с того дня, как оставила ему записку. Помню, как писала её — рука дрожала, буквы прыгали, я трижды переписывала заново, потому что не могла найти нужные слова. «Рада, что ты вернулся. Жду на тренировном поле завтра утром. Приходи, если хочешь». Восемнадцать слов. А внутри — ураган.

Он пришёл. На тренировочное поле. Утром. Как обещал.

Я заметила его ещё издалека — высокую фигуру в тёмной форме, чёрные волосы, развевающиеся на ветру. Он стоял у старой скамейки, заложив руки за спину, и смотрел на звёзды, которые уже гасли в наступающем рассвете.

Я подошла. Остановилась в нескольких шагах. Мы стояли друг напротив друга и молчали — долго, как будто за эти несколько минут пытались сказать всё, что не успели за годы разлуки. Ветер трепал мои волосы, и я машинально заправила прядь за ухо, хотя обычно не обращала внимания на такие мелочи. Но сейчас я замечала всё: каждый шорох, каждый вздох, каждое движение.

— Ты не сдала меня, — сказал он первым. Голос был тихим, без той стали, что звучала в нём раньше.

— Ты это уже знаешь.

— Знаю. Но хочу услышать, почему.

Я смотрела в его чёрные глаза и не знала, что ответить. Потому что он был тем, кто снился мне каждую ночь? Потому что я не могла представить свою жизнь без него? Потому что даже когда он ненавидел меня, я продолжала любить?

В памяти всплыли те годы — как я лежала в своей комнате в доме тётушки Элиз, закрыв глаза, и представляла его лицо. Как я шептала его имя в подушку, чтобы никто не услышал. Как я ждала — ждала годами, надеясь, что когда-нибудь мы встретимся снова.

— Потому что ты — не враг, — сказала я наконец. — И никогда им не был.

Он кивнул. Один раз. Коротко. Но в этом кивке было столько всего — и принятие, и благодарность, и что-то ещё, чему я не смела дать имя. И больше мы к этому разговору не возвращались.

С тех пор мы виделись редко — наши расписания почти не пересекались. Я училась на второй ступени, он заканчивал третью и готовился к выпуску. Но иногда, в редкие вечера, когда у обоих выдавалось свободное время, мы сидели на той самой скамейке во дворе Академии и смотрели на звёзды. Он любил их не меньше меня.

Эти вечера стали для меня священными. Я ждала их, как ждут праздника — с замиранием сердца, с глупой улыбкой, с дрожью в пальцах. Мы не говорили ни о чём важном — так, мелочи. Но само его присутствие рядом, тепло его плеча, которое я чувствовала даже на расстоянии, — этого было достаточно.