«Цветок Лотоса» рванул вперёд.

Она уходила вниз, под строй кораблей, надеясь проскочить между ними. Первый снаряд прошёл мимо — взорвался где-то позади, осветив корму оранжевой вспышкой. Второй — задел крыло, «Цветок» тряхнуло, замигала красная лампочка на панели.

— Держись, — прошептала Ами, хотя держаться было некому.

Она влетела в узкий коридор между двумя кораблями салергинов. Те попытались сомкнуться, но она проскочила — в последний момент, когда, казалось, уже всё потеряно.

— Есть! — выдохнула она.

Но радость была недолгой.

Впереди показались новые корабли. И сзади — тоже. Они окружили её плотным кольцом, и в этом кольце не было ни одного просвета.

Ами смотрела на экран, и холод полз по позвоночнику, сжимал сердце, перехватывал дыхание.

«Их слишком много, — поняла она. — Я не выдержу».

Но она не собиралась сдаваться.

Она взяла штурвал крепче. Выдохнула. И пошла вперёд — прямо на врага, туда, где звёзды горели ярче всего, и где, возможно, её ждала смерть.

Или спасение.

Она не знала. Но знала одно — она будет биться до конца.

Потому что она — Воин.

Потому что она — Аммелина Корлан.

Потому что за её спиной был Эллери. И Эльван.

И она должна была вернуться.

Бой начался и не кончался.

Ами потеряла счёт времени. Секунды растягивались в часы, часы сжимались в удары сердца, а удары сердца — в выстрелы, в манёвры, в звон падающих щитов и шипение перегруженных систем. Рубашка прилипла к спине — мокрая, холодная, не то от пота, не то от страха, который она запрещала себе чувствовать. Губы пересохли, во рту появился привкус металла. Кровь? Или просто усталость? Она не знала.

«Цветок Лотоса» танцевал в чёрной пустоте, как безумный, как одержимый, как тот, кто знает, что от этого танца зависит жизнь. Каждый манёвр отдавался в теле — резкий рывок влево, уход вниз, переворот через крыло. Ами чувствовала корабль каждой клеткой, как продолжение себя, как часть своего тела, которое болит и истекает кровью, но продолжает сражаться.

Она сбила первый корабль на третьей минуте.

Снаряд попал в двигатель салергинского истребителя, и тот взорвался огненным цветком — красиво, страшно, неестественно для этого холодного, безмолвного места. Алая вспышка на мгновение осветила рубку, отразилась в экранах, в стекле шлема, в её расширенных зрачках. Ами не смотрела на взрыв. Она уже уходила вниз, пропуская над собой очередь, которая прошила бы рубку, если бы она замешкалась на секунду. Снаряды пронеслись в сантиметре от корпуса, оставив на броне чёрные полосы — шрамы, которые будут напоминать об этом дне, если она выживет.

Второй корабль она подбила, когда тот заходил слева. Удачный выстрел — в крыло, в сочленение, туда, где броня тоньше, туда, где даже их живые, дышащие корабли не могли защитить себя. Корабль закружился на месте, теряя управление, его корпус разваливался на части, как старый, прогнивший фрукт. Он врезался в своего же товарища, и два взрыва слились в один — оглушительный, ослепительный. Ами стиснула зубы и не позволила себе порадоваться. Радость убивает быстрее, чем пуля. Она расслабляет. Она заставляет думать, что победа уже близка. А победа была ещё очень далеко.

Третий ушёл в сторону. Повреждённый, но живой. Он не вернулся в бой, но Ами знала — это ненадолго. Скоро подойдут другие. Или этот передаст координаты, и тогда — тогда будет ещё хуже. Она проводила его взглядом, провожая до тех пор, пока точка на радаре не исчезла. Сбежал. Доложит. Приведёт остальных. У неё было несколько минут, может быть, десять, если повезёт.

Она посмотрела на экран, где роились точки вражеских кораблей. Их всё ещё было много. Слишком много.

Восемь. Десять. Двенадцать. Она сбилась со счёта после пятнадцатого раза, когда пересчитывала их в голове. Круги перед глазами мешали сосредоточиться — маленькие, чёрные, пульсирующие. Усталость. Или кислородное голодание. Системы жизнеобеспечения работали на пределе, и воздух в рубке становился спёртым, тяжёлым, с горьковатым привкусом, который появляется, когда фильтры перестают справляться.

«Цветок Лотоса» дрожал от перегрузок. Двигатели выли на грани возможного, их гул превратился в сплошной, невыносимый вой, который проникал сквозь шлем, сквозь беруши, сквозь саму плоть. Системы жизнеобеспечения мигали жёлтым, предупреждая: ещё немного — и они отключатся. На панели загорелись красные лампочки одна за другой, как маленькие глаза, которые смотрели на Ами с укором. «Ты убиваешь нас», — говорили они. «Ты убиваешь корабль».

Ами не обращала внимания. Она вела «Цветок» так, как учили — как не учат в Академии, потому что этому нельзя научить. Этому можно только научиться. В бою. В крови. В страхе, который ты преодолеваешь снова и снова, пока он не перестаёт быть страхом и становится просто частью тебя.

Она уходила влево, вправо, вверх, вниз. Снаряды проносились мимо, иногда слишком близко, иногда — впритирку. Один оставил длинную борозду на корпусе — Ами услышала скрежет металла, визг, от которого закладывает уши, и почувствовала, как корабль вздрогнул, как раненое животное, в которое вонзили нож. Не смертельно. Но больно. На панели замигала новая лампочка — повреждение корпуса в секторе семь. Не критично. Пока.

«Держись», — прошептала она «Цветку». — «Держись, пожалуйста».

Корабль не ответил. Корабли не умеют отвечать. Но ей показалось, что он слышит. Ей показалось, что вибрация двигателей стала чуть ровнее, чуть увереннее. Или это просто надежда играла с ней?

Удар пришёл неожиданно.

Один из салергинских истребителей зашёл с тыла — туда, где «Цветок» был беззащитен. Ами не успела увернуться. Она слишком поздно увидела его на радаре — чёрную точку, которая вынырнула из мёртвой зоны и уже через секунду открыла огонь. Она попыталась уйти вверх, но двигатели не успели набрать мощность. Снаряд попал в корму, в то место, где броня была тоньше всего. В двигатель.

Рубку залил красный свет аварийной сигнализации — пульсирующий, невыносимый, похожий на крик. Сирена завыла на одной ноте, пронзительной, как лезвие. Ами зажмурилась на секунду, но красный свет проникал сквозь закрытые веки, пульсировал в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле.

Корабль потерял управление.

Ами рванула штурвал на себя — бесполезно. «Цветок» не слушался. Он дрейфовал, медленно вращаясь вокруг своей оси, как подбитая птица, которая не может взлететь. Звёзды за бортом плыли перед глазами — красивые, холодные, равнодушные. Они не спрашивали, нужна ли ей помощь. Они просто смотрели, как она умирает.

Она успела подумать: «Не здесь. Не сейчас».

Второй снаряд прилетел через несколько секунд. Или через минуту. Или через вечность. Ами не знала. Время распалось на осколки, и каждый осколок был полон боли, страха и отчаянной, бессмысленной надежды.

Снаряд вошёл в рубку — пробил броню, как бумагу, как тонкую ткань, которая не может защитить от холода. Ами услышала звук — противный, визгливый, похожий на треск разрываемой материи. А потом — взрыв. Короткий, резкий, как удар молнии.

Её бросило вперёд, ударило о пульт. Ребра коснулись острого края панели, и она почувствовала, как что-то хрустнуло внутри. Потом отбросило назад, в кресло — спинка ударила по позвоночнику, выбив воздух из лёгких.

Экраны погасли. Все. Разом. Как будто кто-то задул свечи на праздничном торте, оставив только темноту и холод.

Панель заискрила — электрические разряды пробегали по сенсорным кнопкам, шипели, трещали, пахли озоном и горелой проводкой. Запах был острым, противным, он смешивался с чем-то ещё. С металлом. С гарью. С кровью.

Ами не сразу поняла, что это её кровь.

Не сразу ощутила жар в боку — сначала там было только онемение, чужое, не своё, как будто это тело принадлежало не ей. Потом пришла боль. Не острая, а какая-то глубокая, пульсирующая, которая росла с каждой секундой, заполняла живот, поднималась к груди, спускалась к ногам. Она попыталась встать — и не смогла. Ноги не держали, руки тряслись, а перед глазами всё плыло, как под водой.