Ами прислушалась к себе. Он был прав. Гул двигателей, обычно ровный и уверенный, теперь казался далёким, почти нереальным — скорее воспоминанием о звуке, чем самим звуком. Собственное дыхание — чужим, как будто она слышала его со стороны. Даже тишина, которая всегда была в рубке — та особенная, космическая тишина, к которой она привыкла за годы полётов, — даже она изменилась. Стала плотнее, тяжелее, как будто на плечи положили груз, который невозможно сбросить.

— Дед предупреждал, — сказала она, стараясь говорить ровно, чтобы не выдать охватившую её тревогу. — Излучение звезды Часор. Оно влияет на сознание. Проникает в разум, как паразит. Начинает менять восприятие — сначала понемногу, почти незаметно. А потом — всё больше и больше.

— На Воинов — особенно, — закончил Эльван.

*— Особенно, — подтвердила она. — Потому что наше сознание более открыто. Более уязвимо. Мы чувствуем мир глубже, чем обычные люди. И когда мир начинает давить изнутри…

Она не закончила. Не нужно было.

Ами потянулась к пульту, проверяя системы. Пальцы двигались медленнее обычного — не потому, что она устала, а потому, что время здесь, внутри поля, текло иначе. Каждое движение требовало усилия, как будто она пыталась грести против течения.

Навигатор показывал, что они движутся по курсу. Двигатели работали в штатном режиме. Сканеры фиксировали аномалию, но не выходили из строя. «Цветок» нёс их дальше, и даже поле не могло заставить его свернуть.

— Как ты? — спросил Эльван. В его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на беспокойство.

— Держусь, — ответила Ами. — А ты?

— Тоже держусь, — он помолчал. — Но странно. Всё кажется… ненастоящим. Как будто я смотрю на мир через чьи-то чужие глаза.

— Это поле, — сказала она. — Оно искажает реальность. Мы видим не то, что есть на самом деле, а то, что оно хочет, чтобы мы видели.

— И что оно хочет?

— Не знаю. Может быть, чтобы мы заблудились. Может быть, чтобы мы сошли с ума. Может быть, чтобы мы повернули назад.

— Мы не повернём.

— Знаю.

Она услышала в его голосе усмешку — едва уловимую, но живую. Это помогло. На секунду головокружение отступило, краски перестали быть такими яркими, звуки — такими приглушёнными. Ами сосредоточилась на пульте, на цифрах, на показателях. Реальность, которую можно измерить, была безопаснее той, что играла с её сознанием.

Поле отпустило их так же внезапно, как и схватило.

«Цветок Лотоса» вынырнул из пульсирующего свечения, и Ами почувствовала, как тяжесть спадает с плеч. Головокружение исчезло, краски вернулись в норму, звуки снова стали чёткими — гул двигателей, шипение систем вентиляции, даже скрип кресла под её весом.

Она выдохнула. Глубоко. С облегчением.

— Все системы в норме, — сказала она, пробегая пальцами по панели. — Корабль не пострадал. Никаких повреждений, никаких сбоев.

— А мы? — спросил Эльван.

— Мы — да, — она повернулась к нему. — Вроде.

Он выглядел нормально — бледный, как всегда, сосредоточенный. Но в глазах — тех самых, чёрных, глубоких — она заметила что-то новое. Не страх. Не тревогу. Какое-то напряжение, которое не проходило, даже когда поле осталось позади. Как будто оно оставило след — не на теле, на душе.

— Ты как? — спросила она снова, хотя он уже ответил.

— Жив, — сказал он. — Значит, всё в порядке.

Она хотела сказать, что «жив» и «в порядке» — не одно и то же. Хотела спросить, что он видел, что чувствовал, когда поле сжимало его сознание. Но взгляд упал на экран, и слова застекленели в горле.

Планета была серой.

Не той мягкой, серебристой серостью, которая бывает у лун в ясную ночь. Не той благородной, пепельной, что остаётся после пожара. Другой. Тяжёлой, свинцовой, мёртвой.

Она висела в черноте космоса, как огромный шрам на теле вселенной — напоминание о том, что жизнь не везде побеждает. Что есть места, где она проигрывает. Где она даже не пытается.

Её поверхность была изрыта кратерами. Крупными и мелкими, глубокими и мелкими, свежими и такими старыми, что их края давно сгладились, превратившись в пологие склоны, покрытые пылью. Некоторые кратеры напоминали глаза — пустые, слепые, устремлённые в никуда. Другие — рты, раскрытые в беззвучном крике. Третьи — черепа, пробитые ударами из космоса.

Ами смотрела на планету, и внутри неё росло странное чувство. Не страх — страх был бы привычным, почти уютным после всего, что она пережила. Не отвращение — отвращение было бы понятным, объяснимым. Что-то другое. Предчувствие. Или знание того, что они нашли то, что искали. То, что должно было остаться скрытым.

— Никаких признаков жизни, — сказал Эльван, изучая показания сканеров. Его голос был ровным, но Ами заметила, как он напряжён. — Атмосфера непригодна для дыхания. Температура на поверхности — минус сорок. Ветра нет, осадков нет. Мёртвая планета.

— А под поверхностью?

Он помолчал, настраивая оборудование. Пальцы его двигались медленно, осторожно — как будто он боялся пропустить что-то важное.

— Пустоты, — сказал он наконец. — Большие. Систематические. Не похоже на естественные пещеры. Слишком правильная форма, слишком чёткие границы.

— База, — сказала Ами. Это был не вопрос.

— Или ловушка, — ответил Эльван. — Или то и другое одновременно.

Она посмотрела на него. Он смотрел на неё. В его глазах она прочитала то, что знала сама — они не уйдут отсюда, пока не узнают правду.

— Узнать можно только одним способом, — сказала она.

— Знаю.

— Летим?

Он не ответил. Просто кивнул. Один раз. Коротко.

«Цветок Лотоса» пошёл на снижение.

Атмосфера планеты была тонкой, почти прозрачной — небо над головой оставалось чёрным даже днём, и звёзды не гасли. Но «Цветок» вздрагивал при каждом порыве ветра — а ветер здесь был, хотя сканеры не показывали никаких признаков погодных явлений. Ещё одно напоминание о том, что они вторглись в чужое пространство. Ещё одно предупреждение: «Уходи. Пока можешь».

Кратеры приближались. Те, что казались маленькими с орбиты, теперь вырастали в огромные воронки, способные вместить целый город. Дно некоторых было гладким, как стекло, — результат древних ударов, оплавивших породу. Другие — неровными, покрытыми трещинами, в которых копилась пыль — серая, мелкая, въедливая.

Ами выбрала один из кратеров — не самый большой, не самый маленький, неприметный. Посадочная площадка, которую никто не заметит. Место, где можно спрятаться.

— Мимикрию активирую после посадки, — сказала она. — Пусть видят, что мы просто камень.

— Если они смотрят.

— Если они смотрят, мы уже мертвы, — Ами пожала плечами. — Так что будем считать, что не смотрят.

Эльван не ответил. Только сжал подлокотник кресла — жест, который Ами уже научилась читать. Он не боялся. Он готовился. Он просчитывал варианты, даже когда казалось, что он просто сидит и смотрит в пустоту.

«Цветок Лотоса» коснулся дна кратера мягко, почти бесшумно. Ами выключила двигатели. Тишина, которая наступила, была оглушительной — без гула, без вибрации, только два человека, дышащие в такт, и ветер, завывающий где-то наверху.

— Мимикрия, — сказала она, нажимая кнопку.

Корпус корабля дрогнул. Серая поверхность, гладкая и холодная, начала меняться. По ней пробежали волны — как по воде, когда бросаешь камень. Потом она стала шершавой, покрылась трещинами, выбоинами, пылью. Сначала казалось, что это просто иллюзия, голограмма, которая рассеется при первом же прикосновении. Но Ами знала — «Цветок» менял свою структуру на молекулярном уровне. Он становился камнем. Настоящим камнем.

«Цветок Лотоса» исчез. Теперь это был просто кусок породы, такой же, как тысячи других, разбросанных по дну кратера. Не отличить. Не заметить.

— Готово, — сказала Ами. — Нас не увидят.