Дед выглядел… как обычно. Ни тени усталости, ни намёка на беспокойство. Только глаза — глубокие, мудрые, с прожилками золота на радужке — смотрели пристальнее, чем всегда. Они смотрели сквозь экран, сквозь расстояние, сквозь саму темноту, разделявшую их.
— Здравствуй, Аммелина, — сказал он. Голос был ровным, спокойным, но Ами знала — за этим спокойствием скрывается больше, чем она может представить.
— Здравствуй, дедушка, — ответила она, и её собственный голос показался ей чужим — слишком высоким, слишком дрожащим.
— Я знаю, зачем ты звонишь, — продолжил Саркскрин. — Я ждал этого звонка. И боялся его.
— Ты говорил с Чаром Кронтером? — спросила она, хотя ответ знала заранее.
— Мы обменивались сообщениями, — дед кивнул. — Он рассказал мне о сигналах. О созвездии Лиры. О том, что салергины активизировались. Я слушал его и думал: «Теперь она позвонит. Теперь она скажет, что должна лететь». И ты позвонила.
— Ты считаешь, что это ложная тревога?
— Нет, — он покачал головой. — Я считаю, что это опасно. Ложная тревога не убивает, Аммелина. А салергины — убивают. Они убивали два века назад. Они убивают сейчас. И они будут убивать, пока кто-нибудь не остановит их.
Ами почувствовала, как Эльван за её спиной стал напряжённее. Она не оборачивалась — знала, что он слушает. Каждое слово. Каждый вздох. Значит, и дед знал.
— Я должна лететь, — сказала она, и в голосе её зазвучала та сталь, которую она так долго училась в себе растить. — Если они активизировались, если они что-то замышляют… мы не можем сидеть сложа руки. Мы должны понять, что они делают. Должны остановить их, пока не поздно.
— «Мы»? — Дед поднял бровь. В этом жесте было что-то знакомое, почти родное — он всегда так делал, когда хотел показать, что удивлён, хотя на самом деле не удивлялся ничему.
— Я и Эльван, — ответила Ами. Она не стала прятать. Не видела смысла. — Он здесь. Рядом со мной. Мы летим вместе.
Саркскрин не удивился. Только перевёл взгляд — чуть выше, чуть левее, туда, где, по его расчётам, должен был стоять Эльван.
— Я знаю, что он там, — сказал дед. — Я чувствую его присутствие. Воины чувствуют друг друга, даже через голографатор. Даже через расстояние в несколько световых лет. Он стоит у тебя за спиной и молчит. Но я слышу его дыхание.
Эльван шагнул вперёд, встал рядом с Ами. На экране теперь были видны оба — она, бледная, с горящими глазами, и он, спокойный, с застывшим лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Только плечо — то самое, раненое — чуть заметно подрагивало, выдавая напряжение, которое он так старательно скрывал.
— Здравствуйте, Великий Друид, — сказал Эльван. Голос его был твёрдым, как металл.
— Здравствуй, командир, — ответил Саркскрин. — Я вижу, ты уже оправляешься после ранения.
— Да, Владыка, — Эльван кивнул. — Рана затягивается. Скоро я буду в полной форме.
— Я рад это слышать, — дед помолчал, и в этой паузе было что-то тяжёлое, почти осязаемое. — Но ты не ответил на мой вопрос, хотя я его ещё не задал.
— Какой вопрос, Владыка? — спросил Эльван.
— Ты летишь с ней, потому что хочешь, или потому что должен?
Наступила тишина. Ами смотрела на деда, потом перевела взгляд на Эльвана. Его лицо не изменилось, но она заметила, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул.
— И то, и другое, — наконец сказал он. — Я должен быть рядом с ней, потому что она спасла мне жизнь. И я хочу быть рядом с ней, потому что… — он запнулся, и Ами увидела, как его пальцы сжались в кулаки, — потому что я не могу представить, что буду где-то в другом месте, когда она будет в опасности.
Саркскрин долго смотрел на него. Очень долго. Ами показалось, что время остановилось и вся вселенная замерла в ожидании его ответа.
— Хороший ответ, — наконец сказал дед. — Честный. Я ценю честность, даже когда она стоит дорого.
Он перевёл взгляд на Ами.
— Вы знаете, что вас ждёт в созвездии Лиры?
— Чар говорил нам об излучении звезды Часор, — ответила Ами. — О том, что оно мутировало салергинов. О том, что оно может повлиять на людей.
— Не может, — перебил её дед, и голос его стал жёстче, как будто он отсекал саму возможность сомнения. — Оно влияет. И на людей, и на Воинов. На Воинов — особенно. Потому что ваше сознание более открыто, более уязвимо. Вы чувствуете мир иначе, чем обычные люди. И когда мир начинает давить на вас изнутри…
Он замолчал. Ами видела, как его пальцы — сухие, с выступающими венами — сжали подлокотники кресла.
— Симптомы, — продолжил он, — ты знаешь. Головокружение. Потеря ориентации в пространстве. Галлюцинации — сначала слабые, почти незаметные, потом всё более яркие, более реальные. В тяжёлых случаях — повреждение сознания. Не подавление, не ослабление — повреждение. Сознание Воина, которое мы учимся контролировать годами, может рухнуть за считанные часы. И тогда вы перестанете быть собой. Вы станете… никем.
Тишина повисла в рубке. Даже «Цветок Лотоса» затих — или это только казалось? Ами слышала, как бьётся её сердце. Как бьётся сердце Эльвана у неё за спиной. Два сердца, два Воина, которые готовятся шагнуть в пропасть.
— Ты готова к этому, Аммелина? — спросил дед. — Ты готова потерять себя, если что-то пойдёт не так?
— Я готова, — ответила она без колебаний. В горле пересохло, но голос звучал ровно. — Я не могу остаться в стороне, зная, что салергины что-то замышляют. Я не могу сидеть и ждать, когда они нанесут удар первыми. Я должна понять, что они делают. Должна остановить их. Даже если это будет стоить мне… всего.
— А ты, командир? — Дед снова посмотрел на Эльвана. — Ты готов?
Эльван не ответил сразу. Он смотрел на Саркскрина, и в его глазах Ами видела что-то, чего не замечала раньше. Не страх. Не решимость. Что-то более сложное, более глубокое. Может быть, принятие. Может быть, смирение. Может быть, то, что приходит к человеку, который уже однажды смотрел смерти в лицо и не отвернулся.
— Я готов, Владыка, — сказал он наконец. — Но не к тому, что вы описали. Я готов к тому, что мы оба вернёмся. Потому что не вижу другого варианта.
Саркскрин молчал. Секунду. Две. Три. Четыре. Пять.
— Вы оба лжёте, — наконец произнёс он, и в голосе его не было осуждения — только усталость, которую он так долго скрывал. — Никто не готов к такому. Никто не может быть готов. Но вы всё равно полетите. Потому что по-другому не умеете. Потому что ваша природа — защищать, даже ценой себя.
Ами открыла рот, чтобы возразить, но дед поднял руку — медленно, как будто этот жест стоил ему огромных усилий.
— Не надо, — сказал он. — Я не запрещаю. Я никогда не запрещал тебе ничего, Аммелина. Ты знаешь это. Я предупреждаю. Это моя роль — предупреждать. Видеть опасность там, где вы её не замечаете, потому что вы слишком молоды, слишком горячи, слишком уверены в своей силе. Ваша — принимать решения. И жить с их последствиями.
Он перевёл взгляд на Эльвана. Задержался на его лице — изучающе, внимательно, как врач, который ставит диагноз.
— Ты тоже летишь с ней? — спросил он. Не «ты готов», не «ты хочешь». Просто — «ты летишь».
— Да, — ответил Эльван. Одно слово. Короткое, как удар ножом. Но в этом слове было всё — и обещание, и угроза, и надежда.
— Ты знаешь, что это может быть твой последний полёт?
— Знаю, Владыка.
— И тебя это не останавливает?
— Нет, Владыка. — Эльван посмотрел на Ами. — Потому что если я останусь здесь, а она не вернётся… я не смогу жить с этим.
Саркскрин смотрел на него долгих несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Ами. Потом снова на Эльвана.
— Берегите друг друга, — сказал он. И в этих двух словах было больше, чем в долгих речах. Больше, чем в наставлениях и предупреждениях. Целая жизнь, спрессованная в короткую фразу. — Не ради Империи. Не ради меня. Ради себя.
