Глаза ещё не видели, но я уже знала, что обнаружу на дне. Грязно-зелёная жидкость с приторно-сладким травяным запахом. Проклятье!

Не зря мне показалось, что я переборщила с ванилью в кофе, но оставалось непонятным, почему мне память не отшибло?

Рука затряслась, едва не выронила миску. Быстро вернув её на место, я закрыла дверцу и обняла себя за плечи. Моё отражение стало почти прозрачным от страха. Этого не может быть! Мишель не могла изготовить зелье и, уж тем более, подлить нам в кофе!

Или могла?

Сердце колотилось так, что грудь сдавило. Я поплелась прочь из уборной, хватаясь руками за стены. Хотелось разнести весь дом к ехиднам и поднять всех на ноги, завопить во всё горло и потребовать объяснений.

Но ещё предстояло обследовать каждый укромный уголок, все комнаты, пока убийца не опомнился. Кем бы он ни был, я обязана его вычислить.

Остановившись в дверном проёме, я перевела дух и вернулась, чтобы осмотреться. Под ванной оказалось чисто, настолько, что серебристый кафельный пол сверкал, как зеркало. В тумбе под раковиной хранилась бытовая химия, и осмотр ничего не дал. Так не бывает же!

Если убийца заметал следы (о Мишель и думать не желаю), то должен был вылизать помещение, каждый дюйм, каждую щель. И не забыл бы отмыть миску от яда. Поэтому идеальная чистота ванной комнаты не вязалась с найденной ёмкостью из-под зелья.

Впопыхах убийца попросту забыл о ней? Тогда почему потом за ней не вернулся?

По спине скользнул холодок, страх провёл когтем по позвоночнику, вызвав дрожь. Словно во сне, я обернулась на тёмный прямоугольник дверного проёма, из которого лился свет в гостиную.

Край стола, створка шкафа и угол дивана, а всё остальное - плотная бездушная чернота, и ощущение присутствия кого-то постороннего. Показалось, что слышно чужое дыхание и шорохи, шелест ворса на паласе от осторожных, крадущихся шагов, но сердце билось столь неистово и громко, что я не должна была этого заметить.

Выпрямившись, я шагнула во мрак гостиной и огляделась, чудом уловив движение на стене. Гибкая тень взмахнула хвостом и устремилась к спальне для гостей. Небольшая комната, в которой иногда ночевал Джош, но сегодня он остался с Мишель.

Я последовала за проворной пантерой, осторожно нажала на ручку и распахнула дверь. В густом неподвижном воздухе повис запах лакированной мебели и фиалок - мамины любимые цветы.

Когда делали перепланировку и меняли интерьер, старые вещи заперли в одном помещении. Обстановка спальни для гостей в точности повторяла комнату родителей, до выбитых роз на окантовке простыней и зажимов для штор в форме золотых ромашек.

Картины на стенах и обои в полоску, тяжёлые шторы цвета молочного шоколада, что стекали мягкими складками на пол, сбегающие по ним цветы и россыпь блёсток. Даже плед на кровати лежал так, как мама любила - с подоткнутыми под матрас углами.

Полная имитация. Поэтому я не любила здесь бывать. Тут даже пахло, как при маме, и это причиняло боль.

Лёгкая дрожь в пальцах не помешала мне включить верхний свет. Я знала, что не спится лишь мне, поэтому закрыла за собой дверь, не опасаясь оказаться услышанной.

Что нужно искать - понятия не имела, но начала с прикроватной тумбы. Делала всё быстро - не хотелось здесь задерживаться.

Бельё, полотенца, забытые книги... Ничего впечатляющего или подозрительного. Я подняла матрас, переворошила постель, но снова ничего. Диван, обитый цветастым шёлком, кресла и деревянный столик на резных ножках…. Так что же я ищу?

В углу темнел платяной шкаф с резными дверцами и бронзовыми ручками - мои родители жили в достатке. Вся мебель в доме была из массива чёрного или красного дерева, некоторые предметы ручной работы на заказ.

Я - не ценитель, и обошлась бы без излишеств, но сохранила их, как память. Когда-то, в далёком детстве я пряталась в этом громоздком гардеробе, представляла себя в другом, сказочном мире.

Вы спросите - куда ещё сказочнее?! И я, пожалуй, соглашусь.

Сейчас, глядя на шкаф, я вдруг поняла, что боюсь прикасаться к нему. Не потому что он большой и страшный, а потому что к нему притрагивались родители, в нём хранились их вещи. Вещи?

Я подошла, распахнула створки и зажмурилась - меня обдало пылью забытых запахов и ощущений.

— Как же так, Элджер? — прошелестел до боли родной голос.

Глаза защипало. Мама....

— У нас нет выбора, Хеллен, — послышался строгий голос отца, заставив сердце трепетать у горла. — Мы вынуждены её отпустить.

— Но она же наша девочка! — взмолилась мама.

Я распахнула глаза и попятилась, не убирая рук с дверей шкафа. Они удержали меня от попытки бегства. Стой, Эшли, и смотри.

Передо мной было отражение комнаты, в которой я находилась, только более живое. Пахло сургучом и чернилами, потрескивали поленья в камине, когда как в комнате для гостей его не было.

На деревянном столике стояли жёлтые свечи, язычки огней плясали, вторя движениям мамы. Она шла босиком, шлейф халата василькового цвета тянулся по паласу. Под халатом белела ночная сорочка, отделанная золотистыми кружевами.

Прижимая руки к груди, мама смотрела на отца блестящими от непролитых слёз глазами. Глазами медового цвета, обрамлёнными бахромой чёрных ресниц, гармонирующими с алебастровой кожей и тёмными, почти чёрными волосами до пояса.

Они были разделены на прямой пробор, струились по спине и блестели, как жидкое стекло. Моя мама была красива, изящна и утончённа, как фарфоровая статуэтка, но во всём её мягком и женственном облике угадывались сила и сталь, скрытые шёлком.

— Она будет в безопасности, — уверил её отец, но его голос дрогнул, утратив убедительность.

Я повернула голову и посмотрела на него, сглотнув крик боли, рвущийся на волю, как птица из западни. Папа был высоким и статным. Его короткие чёрные, как воронье крыло, волосы с тонкой проседью, сзади были подстрижены клином.

Черты лица резковатые, но приятные, в них ощущалась твёрдость духа и воли, мужественность, а глаза сияли, как два нефрита с золотыми радужками. Необыкновенные глаза для мага, даже высшего.

Тёмно-синий камзол, расшитый белыми каменьями, туго обтягивал стройное крепкое тело, под ним была белая рубашка с кружевным воротником-стойкой и чёрные брюки, заправленные в высокие кожаные сапоги.

Такие одежды носили при дворе Верховной Ведьмы, а он служил ей. Я это знала, но не помнила.

— В Академии она никогда не будет в безопасности! Рядом с Ней не будет!

Мама упала перед отцом на колени и тронула за руку - на его запястье зазвенели подвески золотого браслета. Я загляделась на них - крохотные птицы крутились и сверкали в свете огня.

Мать с мольбой смотрела на отца, по её щекам струились ручейки слёз, а он закрыл глаза, качая головой.

— Эшли оберегают от неё, Хеллен, — сказал папа и накрыл другой рукой бледные кисти мамы.

— Я не верю! — сдерживая рыдания, прокричала она и уронила голову, спрятав лицо за занавесом волос.

— Он дал слово, милая. Оно чего-то, да стоит.

— Она погубит нашу малышку, Элджер, ни перед чем не остановится. И он не сумеет помешать, а Эшли - совсем ещё юная!

— Не преувеличивай…

— Наша дочь будет пешкой в их игре, — с жаром проговорила мама, вскинув головой, и посмотрела на отца глазами, пылающими гневом.

— Да, Хеллен, — усталым голосом согласился он.

— И он делает это не для Эшли, а для себя.

— Он делает это для Эгморра, — мягко возразил отец и с выражением муки на лице взглянул на маму сверху вниз, провёл ладонью по её гладким волосам.

— И ты позволишь манипулировать нашей дочерью, Элджер? — дёрнув его за руки, всхлипнула мама.

— Иногда приходится чем-то жертвовать. Я знаю об этом не понаслышке, Хеллен. Смирись, её судьба предрешена.

— Вмешайся! Сделай что-нибудь!

— Не могу, — сглотнув, прошептал он и сжал её руки в своих ладонях. — Она отобрала у меня крылья.

Перед глазами поплыло, а в голове ещё доносился плач мамы. Его смыли крики птиц, разогнали шорохом перьев.