Рейн был менее чем заверен тем, что Гаммон мог или не мог им сказать. Ему было бы гораздо приятней, если бы бармен просто бы вышвырнул бы Фортранов прежде всего. Но он знал, что ничего не может поделать с этим за исключением того, что делал всегда – высматривать неприятности, потому неприятности имели обыкновение находить его. Они сильно притягивались к нему, что он понимал слишком хорошо, потому что это отмечало большую часть его жизни.

Тем не менее он был достаточно способным, чтобы даже Фортраны не устрашили его. Технически он был мальчиком – едва переступив свои шестнадцать лет, на его лице не было ни волоска несмотря на его размеры, которые были немалыми. Уже он возвышался на метр восемьдесят, а его широкие плечи и крепкие руки говорили о том, что он мог позаботиться о себе в достаточной мере, если возникнет нужда. Он был сам по себе с возраста восьми лет, нелёгкий подвиг в отдалённых поселениях востока Южной Земли, осиротевший и брошенный на произвол судьбы, пущенный по миру, без какого-либо понятия как приглядывать за собой, и без понимания, где это выяснить. Но удача, божий промысел и здравый смысл провели его через это, и сейчас он был здесь, достойно себя обеспечивая, являясь членом сообщества, которому по большей части он нравился достаточно сильно, чтобы ему были рады в своих рядах.

Он смахнул капли воды со своих лохматых светлых волос и выхватил булочку с противня, остывающего на плите. Повар угрожающе взмахнул лопаткой, но без должного энтузиазма, чтобы быть убедительным, затем указал на блюдо с мясом рядом с собой. Рейн справился сам, соорудив сэндвич и поглотив плоды своих трудов. Гаммон нашёл для него стакан эля запить еду и принёс ему.

Бармен задержался, глядя на него, затем направился к двери. – Как только закончишь, выходи и выдай несколько песен. Они становятся всё беспокойней. Если сможешь немного их унять, может будет меньше суеты.

- Ангельский голос, не так ли? – Проурчал жирный пёс и широко ухмыльнулся.

Рейн знал, что лучше ничего не отвечать, и просто кивнул, будто это был комплимент нежели чем насмешка. Одну вещь он мог сказать наверняка – не существовало оскорбления, которого бы он ни слышал, или имени, которое бы он ни вытерпел бы. Это было местным, и он давно научился выдерживать нападки.

Его голос был искрой к пламени. Его счастьем и несчастьем. Сложно сказать чем именно, временами. Обоим, полагал он. Прямо сейчас он приносил ему достаток для жизни и его место в Портлоу, поэтому он считал это чем-то хорошим. В другие времена была иная история. Именно так устроена жизнь, однако. Это то он выучил на своём пути.

Он закончил сэндвич и высушил стакан эля. Подойдя к вешалке, он снял эллрину, осторожно достал её из чехла и набросил ремень через плечо. Стоя на кухне посреди запахов готовки и вздымающегося жара от плиты и гриля, он тщательно её настроил, повернув штифты, натягивающие восемь струн, один за другим, проверочно побрякивая по ним, чтобы привести их все в синхронность. Затем он прикрепил металлическую задвижку на место на верхушке сужающейся шеи инструмента, и произвёл несколько аккордов, чтобы проверить настройку.

Когда он удовлетворился результатами, он сделал глубокий вдох, выдохнул, оживлённо окликнул толстого пса и направился к двери в таверну.

Снаружи царил хаос. Крики, шутки и хриплый смех, голоса надрывались, чтобы быть услышанными на фоне рёва других голосов, пустые кружки с разномастной выпивкой стучали по барной стойке, требуя наполнить их, стучали ногами и шлёпали по спине, комната была забиты посетителями, прижимающимися локоть к локтю и плечо к плечу, со склонившимися вблизи головами, источаемыми телами жаром и потом. Там едва хватало пространства для него, чтобы занять небольшую платформу, на которой он выступал, установленную позади у стены в дальнем конце комнаты. Ближайшие столы и стулья были придвинуты вплотную к его площадке четыре на четыре. Пока он пробирался, крики и свист поднялись от тех, кто был знаком с его игрой, подбадривающие и одобряющие звуки, которые заставили его приятно покраснеть. Он знал, что хорош. Он знал, что способен заставить их ощутить такие чувства, на которые они даже не знали, что способны. У него был дар.

Он шагнул на платформу и устроился на табурете, поставленном там специально для него. Комната мгновенно начала замолкать. Он попробовал струны эллрины ещё раз, наигрывая аккорды, приблизив ухо вплотную, чтобы чётко их слышать. Ко времени как он закончил, голоса стихли практически до тишины и все глаза обратились к нему.

Без вступления, он начал играть. Он выбрал любимое толпы, историю о разбойнике с большой дороги и женщине, которую он любил – которая выдала его властям, и поэтому его схватили, и тот умер, взывая к ней по имени. Это было нежно и мучительно, её припев сразу же западал в память после первого раза:

Зов, оглашенный им к Эллен Джин

Той, что наиболее желанна им

Зов ради неё, пренебрегая ценой

Из-за Эллен Джин ждёт его вечный покой.

Когда он закончил, а с разбойником расправились и Эллен Джин продемонстрировала, что она честная женщина, какой они все её знали, можно было услышать, как упала бы булавка. Затем разразились аплодисменты и стук, и помещение вскочило на ноги, призывая исполнить ещё. Он сразу же приступил к этому, к очередной любимой толпой, к застольной песне с участием старого лесоруба и его собаки.

Он играл практически без остановок большую часть часа, его музыка и голос завораживали их как дающихся диву детей, гипнотизируя, пока те слушали. Он переплетал их эмоции с каждой песней, делая их живыми и захватывающими дух таким образом, каким простая мелодия никогда не смогла бы. Все чувствовали эмоциональный отклик, который пробуждала его музыка, вызывая ликование в счастливых песнях, печаль в грустных. Все были захвачены трансформирующим опытом, который хотя бы на несколько минут изменял всё внутри них.

Это его дар пленил их, который вился сквозь их сердца и умы, и заставлял их улыбаться или плакать. Это в не было в игре, которая была лишь аккомпанементом. Это было в его голосе, где можно было обнаружить настоящую магию, в том как он исполнял песню посредством изменений в модуляции, паузах, в растягивании и сжимании, в добавленном акценте или его отсутствии. С помощью своего голоса он мог заставить их поверить. Никто не мог устоять. Куда он ни приходил, для кого бы ни играл, они принадлежали ему на то время, что он пел.

Проблема была в том, что дар не ограничивался этим и результат не всегда был приятным. Его голос мог быть целебным бальзамом, но мог быть также и оружием. И в пылу минутной беспечной оплошности или необдуманного эмоционального всплеска это могло смениться с первого на второе.

И даже это не было худшей частью. То что это делало с ним, было даже более страшным. Когда он пользовался магией неправильным образом, в опрометчивой реакции на гнев или страх, она уносила его прочь и бросала его в глубокое тёмное ничто, в место, где всё исчезало, а время останавливалось. Это происходило мгновенно и без предупреждения. Было похоже на то, будто его выдёргивали из самого себя. Это случалось лишь небольшое количество раз – но это было временем, которое являлось наичернейшим в его жизни. Утратить всякий смысл происходящего, быть лишённым контроля и становится беспомощным пленником безвременного ничто являлось чем-то, о чём он едва мог помыслить.

Он не хотел, чтобы это происходило с ним ещё хоть раз. Он сделает всё, чтобы избежать этого.

Он спел свою последнюю песню в этом часу и встал, чтобы принять последовавшие аплодисменты, прежде чем покинуть крошечную сцену и отправиться обратно за стойку, чтобы обрести немного пространства. Призывы угостить исполнителя, певца, музыканта звенели по всей большой комнате, но он отклонял их все. Выпивка затуманивала его разум, а затуманенный разум был опасен для кого-то в его положении. Настолько же удивительным как мог быть его дар, настолько же и непредсказуемым. Как бы его к этому ни тянуло, он не мог позволить себе ослабить свою бдительность. В сиюминутной беспечности тёмные эмоции могли взять верх, и его пение могло стать летальным.