— И еще, — я поднял глаза на собравшихся. — Вы же помните, что за отзывом немецких специалистов стоит «Сталь-трест». Они готовят более серьезный удар. Эта информация пока не подлежит разглашению. Так что прошу сохранять бдительность.

В кабинете повисла напряженная тишина. Только часы продолжали размеренно тикать, отсчитывая драгоценные минуты.

— Значит, работаем так, — я взял карандаш и начал быстро писать распоряжения на листе плотной бумаги с грифом. — Сорокин, ваша основная задача — не просто скопировать документацию, а понять суть технологии. Особое внимание на тонкости термической обработки. Это их главный секрет.

Величковский задумчиво потеребил бородку:

— Нужно обратить внимание на режимы охлаждения. Там у них какой-то особый метод…

— Именно, — кивнул я. — И еще — хронометраж всех операций. Каждое движение немецких мастеров должно быть зафиксировано. Потом по этим записям будем обучать наших.

Головачев что-то быстро печатал на пишущей машинке:

— Леонид Иванович, а как быть с оборудованием? Они ведь могут отказаться его обслуживать.

— Уже продумал, — я достал из портфеля папку с чертежами. — У нас есть полные схемы. В крайнем случае, справимся сами. Тем более, — я позволил себе легкую улыбку, — не такое уж оно и сложное, это немецкое оборудование.

За окном раздался гудок паровоза. На заводскую ветку прибыл утренний состав с рудой. День набирал обороты.

— Все, за работу, — я поднялся из-за стола. — Сорокин, через час жду вас с вещами у проходной. Котов, подготовьте командировочные документы. Головачев, свяжитесь с Горшков, пусть встречает. И главное — никакой паники. Мы справимся.

Когда все вышли, я подошел к окну. В прозрачном весеннем воздухе отчетливо вырисовывались силуэты мартеновских печей.

Где-то там, в утреннем тумане, еще спала Анна. Странное чувство, думать о ней сейчас, посреди всей этой производственной суеты. Но я отогнал непрошеные мысли. Времени на сантименты не было.

Сумерки в Златоусте наступали рано. Мартеновский цех, освещенный заходящим солнцем, отбрасывал длинную тень на заводской двор. Сорокин в потертой кожанке стоял у окна технического отдела, наблюдая, как герр Книспель, главный немецкий специалист, запирает кабинет. Массивный старинный ключ повернулся в замке с характерным щелчком.

— Auf Wiedersehen, — буркнул Книспель, проходя мимо. Его помощник, молодой Вайсброд, торопливо семенил следом, прижимая к груди папку с чертежами.

Сорокин вежливо кивнул. За два дня пребывания в Златоусте он успел изучить их распорядок. Книспель всегда уходил ровно в семь, а через час возвращался проверить печи.

Вайсброд же больше не появлялся до утра, спешил к невесте из заводской бухгалтерии, которую нашел здесь. Все никак не мог намиловаться до отъезда.

— Герр Книспель, — окликнул Сорокин. — Можно вас на минуту? У нас проблема с термопарой на третьей печи.

Немец недовольно поморщился:

— Завтра. Сегодня я должен подготовить отчет для Берлина.

— Но температура растет, — Сорокин изобразил тревогу. — Боюсь, к утру можем потерять плавку.

Книспель раздраженно вздохнул, но профессиональная добросовестность взяла верх:

— Gut, показывайте.

Они направились к печам. Краем глаза Сорокин заметил, как Осипов, молодой чертежник, незаметно проскользнул в коридор технического отдела. Все шло по плану.

— Seltsam, — бормотал Книспель, изучая показания приборов. — Вчера все работало…

Сорокин начал длинное объяснение про возможные причины сбоя, намеренно путая технические термины. Немец морщился, поправлял, вдавался в подробные разъяснения. Время шло.

Через полчаса, когда они добрались до последней термопары, в цех вбежал запыхавшийся Вайсброд:

— Herr Knispel! Срочный звонок из немецкого представительства!

Книспель заторопился к телефону. Сорокин проводил их взглядом и быстро направился к техотделу. У двери его ждал Осипов, возбужденно размахивая стопкой синек:

— Александр Владимирович, мы успели! Все главные чертежи сфотографировали. Симонов сейчас проявляет пленки в заводской фотолаборатории.

— Тише, — Сорокин огляделся. — А документация по термообработке?

— В сейфе, — Осипов понизил голос. — Но я видел, как фрау Кестнер, их секретарша, прячет ключ в цветочный горшок на подоконнике. После семи она уходит.

Сорокин взглянул на часы. Без четверти восемь. Скоро вернется Книспель.

— Ждите здесь, — шепнул он Осипову и быстро двинулся по полутемному коридору к кабинету секретарши.

Массивный фикус в кадке отбрасывал причудливые тени. Ключ действительно оказался там, старомодный, с витиеватой головкой. Руки чуть подрагивали, когда он открывал сейф.

Толстая папка с грифом «Streng geheim» («Совершенно секретно») лежала на самом верху. Сорокин быстро пролистал страницы. То, что нужно. Полные расчеты режимов термообработки, графики, таблицы…

— Симонов! — негромко позвал он.

Фотограф появился словно из ниоткуда, с неизменным «Фотокором» наготове. Его пальцы летали над затвором с удивительной быстротой.

Внезапно в конце коридора послышались шаги. Характерная тяжелая поступь Книспеля.

— Быстрее, — прошипел Сорокин, торопливо возвращая папку в сейф.

Щелкнул последний кадр. Симонов растворился в темноте. Сорокин едва успел запереть сейф и вернуть ключ на место, когда в коридоре показалась грузная фигура немецкого инженера.

— А, русский коллега, — Книспель прищурился. — Что вы здесь делаете так поздно?

— Искал вас, герр Книспель, — спокойно ответил Сорокин. — Хотел сообщить, что с термопарой все в порядке. Видимо, временный сбой.

— Ja, ja, — рассеянно кивнул немец, отпирая свой кабинет. — Ваша техника устарела, много проблем.

Выйдя на заводской двор, Сорокин глубоко вдохнул морозный воздух. В нагрудном кармане кожанки лежала записка от Симонова: «Все снято. Начинаем проявку».

Завтра утром копии секретной документации будут уже на пути в Москву. А еще через неделю немецкие спецы могут хоть все с собой увезти. Самое важное останется у нас.

В темном весеннем небе над заводскими трубами загоралась первая звезда. Где-то в мартеновском цехе с грохотом выпускали плавку.

Столовая «Немецкий дом» на Мясницкой славилась квашеной капустой и домашним пивом. Здесь собирались германские специалисты, работавшие в Москве, инженеры, техники, представители торговых фирм. Вечерами звучала немецкая речь, из кухни тянуло ароматом жареных колбасок, а официантки в некогда белых фартуках ловко лавировали между столиками.

Я занял место в дальнем углу, откуда хорошо просматривался весь зал. На столе потертая клеенка в красно-белую клетку, пузатая пивная кружка и свежий номер «Berliner Tageblatt». Ровно в семь появились те, кого я ждал.

Вальтер Штрассер, ведущий специалист по мартеновским печам, грузный мужчина лет пятидесяти с окладистой рыжеватой бородой. И его коллега Курт Майендорф, высокий сухощавый инженер в пенсне, признанный эксперт по термообработке стали. Оба работали на заводе Круппа, пока их не пригласили в СССР по контракту.

— Guten Abend, — приветствовал я их по-немецки. — Не ожидали меня здесь встретить?

Штрассер настороженно поправил крахмальный воротничок:

— Herr Krasnow? Вы следили за нами?

— Что вы, — я улыбнулся, делая знак официантке в сером форменном платье. — Просто знаю ваши привычки. Милочка, — обратился я к ней, — для моих друзей лучшее пиво и фирменные колбаски.

Майендорф присел, аккуратно положив на стул потертый кожаный портфель:

— Если вы хотите обсудить наш отъезд, это бесполезно. Решение принято в Берлине.

— Знаю, — я закинул руку на спинку стула. — И догадываюсь, кто за этим стоит. Но я здесь не поэтому. У меня есть предложение лично для вас двоих.

Принесли пиво, темное, пенное, в тяжелых стеклянных кружках. Штрассер сделал большой глоток, утер пену с усов: