Мы стояли у шахтного копра. За спиной гудел компрессор, к нему уже подсоединяли специально сваренную систему труб. Рядом выстроились в ряд кислородные баллоны.

— На Путиловском этим способом пробивали шлаковую пробку в домне, — я показывал на схеме. — Принцип тот же. Воздух под давлением сначала разрыхлит породу, потом делает отверстие.

— Там домна, а здесь живые люди! — перебил начальник рудника. — Если давление создаст новый обвал, они будут похоронены заживо.

— Не создаст, — Величковский поправил пенсне. — Я просчитал. При правильном угле подачи воздух пойдет послойно. Как нож сквозь масло.

Сорокин уже руководил установкой труб:

— Просто надо точно расположить направляющую. На пятнадцать градусов от вертикали.

Время утекало как вода. Шесть часов с момента первого обвала. Если там еще есть живые, это будет настоящим чудом.

— Давление! — скомандовал я.

Компрессор взревел, набирая обороты. Стрелка манометра медленно поползла вверх.

— Десять атмосфер… Пятнадцать… — отсчитывал Сорокин.

При двадцати атмосферах труба вдруг вздрогнула. Из-под земли донесся глухой гул.

— Отключайте! — крикнул начальник рудника. — Сейчас все обрушится!

— Нет! — я следил за показаниями приборов. — Держать давление! Это порода начала поддаваться.

Гул усилился. Труба вибрировала все сильнее. Внезапно из нее вырвался фонтан каменной крошки.

— Есть пробой! — крикнул Сорокин. — Первый слой прошли!

Теперь все зависело от точности расчетов. Если направление выбрано верно, следующий пробой должен выйти прямо в забой, где остались люди.

— Двадцать пять атмосфер… — голос Сорокина дрожал от напряжения.

Внезапно труба дернулась, и из нее вырвался столб пыли. А следом раздался слабый стук.

— Тихо всем! — я приложил ухо к трубе.

В наступившей тишине отчетливо слышался ритмичный стук. Живы! Мы до них добрались!

— Быстро готовьте кислородные шланги! — скомандовал я. — И начинайте расширять проход. Осторожно, буквально по сантиметру.

Следующие полчаса превратились в вечность. Кислород подавали через тонкий шланг, осторожно расширяя проход. Первым в образовавшееся отверстие протиснулся горноспасатель в аппарате «Дрегер».

— Живы! — донесся его приглушенный голос. — Все живы!

По толпе прокатился вздох облегчения. Я видел, как оседает на снег жена Семена Лукича, как крестится старуха в черном платке, как улыбается сквозь слезы молодая невеста забойщика Степки.

Спасательный ход расширили настолько, чтобы можно было вытаскивать людей по одному. Первым появился молодой Ваня, которого сразу подхватили на руки. За ним остальные члены бригады, измученные, но живые. Доктор уже готовил нашатырь и бинты.

Семен Лукич выбрался последним, поддерживаемый спасателями. Его правая рука была наскоро перевязана какой-то тряпкой.

— Всех вывел, — хрипло произнес он. — Всю бригаду…

Его сын бросился к нему, уткнулся в грудь. Семен здоровой рукой прижал мальчишку к себе.

Старый штейгер, Прохор Ильич, пытался что-то записать в своем блокноте, но руки дрожали:

— Шесть часов сорок пять минут под завалом. Это ж надо такое. Кому сказать, не поверят.

Величковский, счастливо улыбаясь, протирал запотевшее пенсне:

— С научной точки зрения, это почти невозможно. Почти. Получается, мы сделали невозможное.

Начальник рудника подошел ко мне:

— Простите, Леонид Иванович. Я ошибался. Такого способа спасения еще не видывал.

— Главное, что люди живы, — я смотрел, как доктор осматривает спасенных. — Но теперь нужно серьезно заняться безопасностью на руднике. Модернизировать крепления, установить автоматические датчики.

Сорокин уже делал пометки в блокноте:

— Я набросал схему новой системы креплений. С использованием металлических распорок вместо деревянных.

Краем глаза я заметил, как сын Семена Лукича подошел к компрессору, осторожно погладил еще теплый металл:

— Папка, а можно я тоже инженером буду? Как дядя начальник?

Семен улыбнулся:

— Учись, сынок. Теперь, видишь, не только в забое уголек рубить можно. Техника жизни спасает.

Над рудничным двором уже давно занимался морозный рассвет. Метель утихла, и в лучах солнца искрился снег. Еще один день начинался на уральском руднике.

Я достал часы. Без малого семь часов прошло с момента первого обвала. Семь часов, которые многому научили и спасателей, и спасенных.

— Готовить машины? — спросил Глушков. — Нам еще в Златоуст возвращаться.

Какой там. Нам еще предстояло столько сделать.

После спасения людей я собрал совещание в маркшейдерской конторе. На столе разложены планы выработок, журналы осмотра креплений, акты проверок.

— Давайте разберемся, что привело к обвалу, — я открыл журнал технического надзора. — Глушков, что удалось выяснить?

— Первая версия была, что это диверсия, — Глушков достал блокнот. — Особенно после забастовки на заводе в Златоусте. Я опросил всех, кто спускался в шахту за последнюю неделю. Проверил крепи на соседних участках.

Он замолчал, перелистывая страницы.

— И что? — спросил я.

— Ничего. Ни следов умышленного повреждения, ни посторонних лиц. Зато нашел вот это, — он положил на стол потрепанную тетрадь в клеенчатом переплете.

Это оказался личный дневник штейгера Прохора Ильича. Записи последних дней говорили о беспокойстве: крепи начали потрескивать, появилась капель с кровли.

— Три дня назад он докладывал об этом начальству, — Глушков показал рапорт. — Просил срочно менять крепления.

Начальник рудника побледнел:

— Да, доклад был… Но у нас лес для крепей задерживался. Думали, еще неделю простоит…

— Простоит? — я поднял глаза от документов. — Там же люди!

— Так план горел, — глухо ответил он. — Сверху торопили. А лес только через неделю обещали…

Величковский изучал геологические разрезы:

— Тут еще и природный фактор наложился. Морозы последние дни сильные, порода стала более хрупкой. А тут вибрация от работы перфораторов.

Сорокин показал на схеме:

— Смотрите, как расположены выработки. Нагрузка на крепи из-за неправильной проходки была неравномерной. Это еще при прежнем руководстве делали, по старинке.

Я смотрел на эти документы и понимал: никакой диверсии. Обычная история. Экономия на безопасности, формальный подход к проверкам, надежда на «авось». И двенадцать человек едва не заплатили за это жизнями.

— Что будем делать? — спросил Глушков.

— Для начала, — я захлопнул журнал, — полная ревизия всех выработок. Замена всех деревянных крепей на металлические. Новая система контроля безопасности.

— Это ж какие деньги! — ахнул начальник рудника.

— Деньги посчитаем, — я посмотрел ему в глаза. — А вы пока пишите объяснительную. И готовьтесь к служебному расследованию. Халатность, приведшая к аварии, это серьезно.

Уже в дверях я обернулся:

— И вот еще что… Штейгера Прохора Ильича представьте к награде. Если бы не его записи, не его тревога за людей, могло быть гораздо хуже.

В Златоуст мы вернулись через два дня, поздним вечером. Два «Паккарда» и грузовик, покрытые коркой льда и снега, медленно въехали в заводской двор. Из окон заводоуправления лился теплый свет керосиновых ламп, там еще работали, несмотря на поздний час.

— Телеграмма из Москвы, — встретил нас Котов. — От Орджоникидзе. Спрашивает о ситуации на руднике.

Я кивнул:

— Подготовьте подробный отчет. И распоряжение о начале модернизации рудника. Завтра с утра отправим в наркомат.

В гостиничном номере тепло, истопник хорошо протопил голландскую печь. Я смотрел в заиндевелое окно на ночной Златоуст. Над заводскими трубами поднимался дым. Производство налаживалось после недавней забастовки.

— Сколько еще таких рудников? — задумчиво произнес Величковский, протирая пенсне. — Где из-за халатности и экономии на безопасности люди ходят по краю.

— Проверим все, — я развернул карту горных предприятий Урала. — Каждую шахту, каждый рудник. Нельзя допустить повторения такого.