— Опять всем голову дурит, — наябедничала она князю.

— Разве не прав он, называя нас детьми божиими? — принимая помощь подоспевшего воя, князь сел.

— Юрий Васильевич, и ты?! — воскликнула она, всплескивая руками.

Князь рассмеялся и по её примеру развёл ладони, показывая, что поддался обаянию звездочёта и даже не заметил, как.

— Я согласна, что этот Мартин во многом прав, — нахохлилась Евдокия, вставая спиной к жаровне и с удовольствием ощущая исходящее от неё тепло. — Но его выводы всего лишь его точка зрения, которую он нам навязывает, пользуясь своим красноречием. Он очень ловко играет словами, затрагивая наболевшее и уводит слушающих его куда-то в дебри.

— Ну, тебя-то он, похоже, не провёл? — принимая от слуги завернутую в хлебную лепешку мясо, спросил Юрий Васильевич.

— Не провёл! — сердясь, воскликнула Евдокия.

Она никак не могла понять, как звездочёту удалось всех очаровать, несмотря на то, что церковь на его профессиональную деятельность имела чёткую отрицательную позицию. Ещё в бог весть какие времена говорили, что либо у человека есть свобода воли и ответственность за свои поступки — либо он управляем звёздами посредством языка звездочёта*.

У Евдокии было столько претензий к таким мозгоклевателям, как Мартин, что она даже не знала, с чего начать.

— Юрий Васильевич, ты не мог не заметить, что Мартин заставляет нас во всём сомневаться. Он буквально выбивает почву из под ног! В его речах хороший человек превращается в овцу, следующую заповедям, а тать у него всего лишь мятущийся духом несчастный человек.

— Ну, это ты преувеличиваешь, — улыбнулся князь.

— И всё же, скажи мне, что после разговоров с Мартином остаётся у его слушателей?

— Не знаю, — всё ещё улыбаясь, покачал лепёшкой Юрий Васильевич.

— А я скажу! Неуверенность в своих поступках, пустота в душе, разочарование. Мартин подводит к тому, что люди глупы, держась божиих законов, потому что их писали другие люди и всё переврали.

— Евдокиюшка, он всего лишь говорит, что мы дети божии.

— И нам не нужны церкви, вместе со священниками, — согласно кивнула Евдокия, понимая, что князь услышал только близкое ему, не вдаваясь в сопутствующие слова. Все же Юрий Васильевич больше практик, а не теоретик. — Все звучит логично, и кому-то не нужны посредники, но большинству жизненно необходимы ориентиры в жизни, а их дают батюшки.

— Да, тут Мартин не прав, — покивал Юрий, вспомнив своего духовного отца. Без его наставлений он мог превратиться в чудовище. Бабка Софья учила, что все вокруг родились, чтобы служить таким, как она и Юрий. И матери она внушила, что люди — грязь под её ногами.

— Но Мартин копает глубже, — завелась Евдокия, — и чем дальше, тем больше задаёт вопросов, на которые нет ответа. Он не хочет верить и спрашивает, а что, если мы разрушим мир, то спустится ли к нам Бог?

— Дуняша, ты чего разошлась? — беря боярышню за руку, тихо спросил Юрий Васильевич.

— Потому что вижу большой вред от его разглагольствований. Княже, он же болтает обо всём на свете! Он верит в магию чисел и знаков, но не знает, как всё это работает и работает ли вообще. Он всё критикует, но не говорит, как надо думать или поступать. Он спорит с Богом — и тут же сомневается в его существовании.

— Дуняша, ты преувеличиваешь, — успокаивающе поглаживая её маленькую ручку, он больше смотрел на неё, чем слушал.

— Отнюдь, я специально прислушивалась за столом к его речам! Он там столько всего наговорил! Представляешь, он убеждал, что алхимики могут создать не только золото из дерьма, но и человека в колбе, от чего наш Курицын пришёл в полный восторг. И вот я тебя спрошу: зачем все эти умозаключения людям? А звездочёт поднимает вопрос не только создания людей, но и святости. Он спрашивает, можно ли её достигнуть в монастыре и отвечает — нет.

— Евдокиюшка, всякое в жизни бывает. Не зря старцы живут отшельниками, не найдя в монастыре святости.

— Не ему это обсуждать, тем более на пиру в пустословных беседах! А если люди послушают его и решат, что святость приходит только к мученикам, и начнут калечить друг друга? Или оскопят себя, чтобы быть ближе к раю*? Ты посмотри, как все здесь увлечены его теориями! И это при том, что Стефан твёрд в вере.

Князь нахмурился, погрузившись в размышления, не выпуская Дуниной ладошки из руки.

— Твое беспокойство мне понятно, — наконец произнёс он. — Этот звездочёт действительно хорошо устроился при Стефане, и его слушают. Я заметил, что он сумел увлечь своими идеями маленькую господарыньку. Она своими вопросами ставит в тупик даже царевича, пытаясь показаться перед ним умной.

— Во-о-от, о чём я и говорю! Елена умная девочка и ей все интересно, но ей предстоит стать хозяйкой всея Руси. Её необходимо учить управлять людьми, видеть скрытые интересы вельмож и других правителей, находить лучшие для государства решения, а не устраивать диспуты, вводя окружающих в ступор заковыристыми вопросами. Ты подумай о том, что будет, когда она, желая блеснуть своим образованием, заведёт разговор в Москве о необходимости монастырей, поставит под сомнение церковные обряды или скажет, что все мы зависим от расположения звёзд на небе. Ей, конечно, дадут наставника и всё объяснят, но люди запомнят, как она далека от нас и чужда…

Меж бровей Юрия Васильевича обозначилась складка и Дуня пожалела, что завела столь непростой разговор именно сейчас.

— Вот поэтому брат и послал тебя с посольством, — ответил ей князь. — Тебя и матушку Аграфену. Вам придётся предостеречь её.

Евдокия обиженно посмотрела на князя, который вдруг эту заботу свалил на неё, и решила наябедничать:

— А Курицын пригласил звездочёта в Москву! Он загорелся его идеями и собирается распространять их повсеместно. Образовывать нас будет, так сказать. А то мы живём без ума и трудимся тако же! Как глупое стадо, блюдем законы божии и человечьи, а оказывается, что всё не так поняли, не так делаем и в не подходящие даты.

Князь шумно выдохнул и посмотрел на движущуюся толпу к шатру.

— Я поговорю с Курицыным, — пообещал он, поднимаясь. — Ты права, ни к чему нам эта философия. Других дел по горло!

— Ко-о-наз, — игриво растягивая слово «князь» на татарский манер, обратилась одна из дам, — уж не чародей ли ты? — спросила она.

Дуня уничтожающе посмотрела на неё, но та вовсю кокетничала и делала вид, что не понимает, о чём спрашивает князя и что он ей должен ответить.

«Совсем бесстрашная», — подумала о ней боярышня, прекрасно зная, что вскоре по всей Европе запылают костры с такими болтушками. И высокое положение не спасёт её от этого. Князь-то уедет и его не достанут, а вот ей всё припомнят.

— Мой дельтаплан… — начал отвечать Юрий Васильевич и дыхание Евдокии сбилось. Она никак не ожидала, что князь воспользуется греческим языком и назовёт дельтаплан «дельтапланом».*

— Ах, ах, — заквохтали окружающие, не дав услышать объяснения князя.

— Ко-о-наз, а наверху есть, чем дышать? — не унималась всё та же дама. — А если бы Всевышний поразил тебя молнией? — не дав ему ответить, она задала новый вопрос, делая вид, что испугалась.

Евдокия отошла подальше, учуяв резкий неприятный запах. Он исходил от некоторых молодых женщин. Она слышала, что модницы ополаскивают волосы мочой «львов», которую им доставляли из Эфиопии, Ливии и даже Карфагена*. И каково же было её удивление, когда она своими глазами увидела, как пара вельмож с наслаждением вдыхали вышибающий слезу аромат.

Боярышня встала у стола, и отщипывая кусочки от большого пирога, наблюдала за возбужденной полётом знатью, забрасывающей князя вопросами. Больше всех старалась жеманничающая дама, но стоявший рядом с ней звездочёт придавал её вопросам больше смысла, и беседа получалась интересной.

А ещё Евдокия обратила внимание, что оставшийся у входа дон Игнасио, почему-то смотрел на неё. Он даже изобразил улыбку, когда увидел, что она смотрит в его сторону. Евдокия едва заметно склонила голову в приветствии и поспешила отвернуться. Она неуверенно чувствовала себя рядом с этим человеком. У слуг узнала, что он приехал незадолго до их посольства и сам он подданный португальского короля Афонсу. Казалось бы, это должно было расположить её: король Афонсу был торговым партнером Ивану Васильевичу. Он продолжал добывать золото где-то на территории Африки и обменивал его на московские товары. По словам знакомых португальцев, Папа Римский претендовал на это золото, надеясь организовать новый крестовый поход, но Афонсу дал ему крохи, сославшись на войну, которую он собрался вести с мужем Изабеллы Фердинандом*.