— Батюшки-святы, какой ты… высокий! — всплеснула руками боярышня, обо всём позабыв и разглядывая псковского товарища. — А какой смелый! А как вовремя! Алексейка, до чего же я тебе рада! А как ты их… ух!

Парень расцвёл ещё больше после её слов, и заслонивший боярышню какой-то незнакомый безусый боярич нисколько его не смутил, потому что Дунька вынырнула из-за его спины и вновь просияла. Алексейка не растерялся с ответным словом:

— Почти все сказки твои слушал, жалею только, что не с начала и не сразу узнал, что это ты их придумывала.

— Ну конечно я, а кто же ещё! — торопливо воскликнула Дуня, но смутилась, когда парень расхохотался.

— Евдокия Вячеславна, — настороженно позвал её Григорий. — Владыка озвучил наказание за грехи.

— Я всё прослушала, — побледнела Дуня. — Он же с писания начал…

— Смерть, — огорошил её Григорий и взяв щит, передал его новикам, пока боярышня осмысливала его слова. — Защищайте её, а я буду пробивать нам дорогу.

Воины Матвея Соловья ощетинились оружием, псковичи затолкали Алексейку вглубь своей группы, но боярышне подмигнули.

— Не дадим в обиду, — озвучил общее настроение какой-то бородач из псковичей.

— Ты пожалеешь! — громко разнесся голос Борецкой.

— К бою! — крикнул Дмитрий, и со всех сторон послышался звук, готовящегося к бою оружия.

Дуню со всех сторон прикрывали собою воины и она могла только догадываться, что сейчас все сбивались в группы, а одиночки пытались выбраться из ощерившейся оружием толпы.

— Ту-у-у-у-у-у! — неожиданно для всех раздался звук рога. — Ту-у-у-у-у-у!

— Москва!

— Москва!

— Князь московский!

— С дружиною!

— В городе? Кто пропустил?

Князь был без дружины, но сопровождающих его воинов в полном облачении хватило, чтобы заставить считаться с собою. Он не спеша подъехал и долго смотрел на Марфу, на Дмитрия, потом склонил голову перед Владыкой, но с коня не слез и под благословение не подошел.

Дуня понимала: окажись князь на земле, то станет ниже остающегося на возвышении Владыки, а так они вровень, но поймут ли люди? Здесь каждый жест считывали и растолковывали.

Иван Васильевич бросил короткий взгляд на Кошкину, поискал глазами кого-то…

— Я здесь, княже! — помахала ему двумя руками Дуня и многие усмехнулись непосредственности боярышни. Но князь одобрительно кивнул ей и произнес:

— Суд продолжается. Приговор Владыки я слышал, осталось слово за мной.

— Ты не в праве судить меня! Новгород подписал договор с Казимиром.

— Ты себя с Новгородом не равняй! Нет у тебя никакого права ничего подписывать, и уж тем более передавать земли рюриковичей гедеминовичам.

— У меня есть право! — не отступила она.

— И какое же?

— Право сильного, — усмехнулась боярыня, приметив, что князь въехал не с дружиной, как кричали, а всего лишь малым отрядом. — И коль уж ни для кого тайной не является, что мой сын породнился с Батори, то право силы и наследие древнего рода.

— Батори? — хмыкнул князь. — Это которые победители дракона? Неужто ты наслушалась лживого бахвальства? Всё, чего ты добилась этим браком, это сделала своего сына примаком в семье, кормящейся подачками королей.

Кровь отхлынула от лица Борецкой. Она не ожидала снисходительно-пренебрежительного отношения к Батори от князя. Этот род все уважали и побаивались, а сами они говорили о возможности стать правителями, как само собой разумеющемся. И лишь Казимир скупо отзывался о Батори… она думала, из-за осторожности перед ними, но вот уже второй правитель смотрит на неё, как на глупую бабу.

— Я требую сражения! — зарычала она. — На реке Шелонь тебя встретит войско!

Князь чуть наклонился и вгляделся в лицо вдовы посадника.

— Боярыня, ты забываешься, — угрожающе произнёс он. — Твои преступления тяжелы…

— Всё ложь! — выступил вперед Дмитрий.

Князь продолжал смотреть на Борецкую, но отреагировал:

— Вот как? — усмехнулся он и перевел вопросительный взгляд на Владыку и тот для всех ответил:

— Мои слуги допросили Евфимию Горшкову. Та поначалу признала вину за собой, но когда узнала, что Борецкая тайно оженила сына на Батори, считая, что это открывает дорогу к единоличному правлению, то прокляла её и многое поведала о ней. Так что доказанного хватит, чтобы трижды предать смерти сию греховную душу.

— А что скажут посадники, тысячники, старосты? — громко спросил князь. — Что скажет люд новгородский?

Дуня оценила лояльность Ивана Васильевича, зная, как он не любит задавать вопросы тем, кто не может дать ответа из-за того, что не разбирается в вопросе. Но здесь демократия, и он использовал её себе на пользу.

— Будем биться на Шелони? — князь обвел площадь суровым взглядом и сжал ладонь в кулак. — Или миром пойдете под мою руку? — улыбка озарило его лицо, и Евдокия не могла не отметить, что любой журнал будущего схватился бы за этот образ.

Посадники, подходили ближе, переглядывались, мялись.

— Чего нам биться? — заворчали они. — Оставляем всё по-старому.

— Э, нет. Договор нарушен, а новых не будет, — жестко отрезал Иван Васильевич.

— А чего же молчит люд новгородский? — громко воскликнула Дуня, видя, что упускается шанс полюбовно объединиться. — Не наелись ещё до отрыжки посадничьих вольностей? Мало жизней положили за благополучие Марфушенькиного потомства?

— Ах ты змея! — зашипела Борецкая.

— Да куда уж мне до тебя! — не задержалась с ответом Евдокия.

— Псковичи первыми объединятся с Москвою, а этих ещё поучить надо бы, — весело заорал Алексейка.

— Это у кого голос прорезался? Давно ли Псков под нами ходил?

— А теперь не ходим, потому что вы всё под себя гребёте! И коли счас морду отворотите, то мы все вместе растрясем вашу мошну до донышка!

Люди заволновались, Борецкая ухмыльнулась, думая, что озорная речь псковича заденет гордость новгородскую, но настроение толпы быстро переменилось.

— Да чего тут думать? Сколько просили посадников принять главою московского князя? И вот он!

— Верно! Пусть князь их приструнит, а то жрут в три горла и всё мало!

— Мы с Москвою! Не хотим Литву! Уж наслышаны, как там с православными обращаются.

— Там со всем людом дерьмово обращаются! Закрепили всех на земле, а кто бежит, тех ловят и лютой казни предают!

Князь внимательно слушал, а держащийся рядом с ним царевич Данияр, посмеивался, глядя на разошедшихся новгородцев.

— Что, весело тебе друже?

— На кой они тебе? Сила за нами великая и мы навсегда упокоим этих горлодеров.

— Горлодеры? Это ты ещё с вятичами дела не имел, — усмехнулся Иван Васильевич. — Вот где наслушаешься всякого…

— Тати, — сплюнул царевич, уже столкнувшийся с лихой удалью вятичей.

Князь хохотнул и подмигнув Данияру, напомнил:

— А тебя как враги называют?

Царевич понимающе хмыкнул и беззаботно рассмеялся, радуя своих батыров улыбкой. Это у русичей горе всех сплачивает, а его народ объединяет радость. Вот и не жалеет Данияр для своих людей хорошего настроения, тем более теперь есть много поводов радоваться.

Новгородцы посматривали на князя, на окружающих его воинов, всё отмечая. Видно было, что не все они москвичи, но держались дружно, прикрывали друг друга, а некоторые перешучивались. И смех Данияра, внука Улу-Мухаммед хана поразил новгородцев и обеспокоил. Радуется чингизид, что пограбить можно! Своим для князя стал, а они могут стать чужими. Как же так? И псковичи грозятся! Куда Владыка смотрит?

Владыка хмурил брови, поглядывая на происходящее. Ему хотелось к себе. Дел было невпроворот и времени терять было жаль.

Посадники повздыхали, да вытолкнули вперед Овина.

— Иди, говори, что надо, — велели ему.

— Хитрованы вы, — покачал головою Захар Григорьевич, но вспомнил о сестре и решительно выйдя вперёд во всеуслышание заявил:

— Без нашего согласия Марфа снарядила посольство в земли Казимира, и мы даже не видали тот договор! Не держи зла на нас. И от всех скажу: не хотим мы нелюбви меж нами и согласны войти в московское княжество, чтобы ты правил нами, как отец родной.