Когда Дуня освежилась и перекусила, то во дворе уже стоял возок.

— У наших соседей, которые напротив живут попросили, — пояснила ключница, усаживая Дуню внутрь и залезая следом. — Провожу тебя вместе с боевыми, а там уж батюшка наш Еремей Профыч скажет, что делать и куда идти.

Дуня чинно села на лавку и сложила руки на коленях. Её нарядили, причесали, измучили наставлениями, словно она не знает, как вести себя в гостях.

А главное, все как один талдычат, чтобы помалкивала! А как молчать, если князь поговорить хочет?

Да и какая польза молчать, если предоставилась возможность что-то сказать?

А с другой стороны, князь явно симпатизирует тихим и скромным женщинам. Его жена сделала ставку на это и не прогадала. Так что не зря все дают совет помалкивать.

Дуня хмурилась и из-за неразрешимой проблемы: молчать или говорить?

Ступить во двор Кремля после всех событий было… торжественно и приятно. Она только сейчас осознала, что идёт вся такая нарядная и красивая, а её врагиня княгиня захлебнулась в своей злобе. А осознав, Дуня просияла и зашагала победительницей, улыбаясь и желая здоровья всем тем, кто улыбался ей в ответ, а когда её спрашивали, куда она идёт, то честно отвечала, что князь посоветоваться с ней хочет, как дальше жить.

Ну-у, она имела в виду, как дальше жить Дорониным, но не исключено, что люди понимали по-своему.

— Борис Лукич! — закричала Дуня, увидев дьяка разбойного приказа издалека и поспешила к нему. — Как поживаешь? — вежливо спросила она.

Дьяк улыбнулся ей в ответ и прищурившись, оглядел её, поцокал языком и выдал:

— Ишь, красавица какая стала! Сияешь ярче солнышка! А поживаю я неплохо. Разбойников нынче много и служба моя процветает.

— Эх, хоть кому-то обилие татей в радость и к доходу. А нас пограбили и ещё раз пограбили, а потом вновь ограбили, — доложила боярышня.

— Слышал я, — сочувствующе покачал головой Репешок.

— Люди злы у нас…

Дьяк выгнул бровь, ожидая к чему ведет маленькая Доронина.

— Денег-то нет… — к чему-то пояснила она и в своей манере развела руками. Очень забавно это у неё получалось, но дьяк выжидал.

— Вот я и говорю, что коли бы за разбойников деньги платили, то народ сам бы татей в лесу поймал и к тебе привел, как телков на верёвочке.

Борис Лукич приоткрыл рот и захлопнул. Потом пощипал куцую бороденку и вновь собрался что-то сказать, но получилось не сразу. Прокашлявшись, он уточнил:

— А ежели невиновных начнут в приказ сдавать?

— Так надо список разбойников вывесить, — с радостью пояснила она ему, как несмышленышу. — Вот, к примеру, посылаешь ты человечка туда, где было нападение. Он опрашивает свидетелей и выясняет, что татем был бородатый муж, крепкого телосложения. Волос курчавый, тёмный, глаза тёмные и цепкие. Особые приметы: шрам, кривая улыбка, большой размер ноги, неопрятная одежда, грубый голос, нечищеные зубы и дурной запах изо рта…<br> Дуня задумалась, но быстро осознала, что не знает, какими ещё могут быть особые приметы. Ежели бы заранее всё обдумать, а получилось спонтанно.

Дьяк уже пришёл в себя, усмехнулся, подумав о своём, но демонстративно обреченно махнул рукой:

— Ничего, кроме суматохи, не получится!

Дуняша поникла. Ей казалось, что она подарила отличную идею! В конце концов идея о вознаграждении за поимку преступников взята не только из книг, но и из жизни.

Борис Лукич мысленно взвешивал Дунькину идею, находил минусы и плюсы. Описание у крестьян получить невозможно, но если искать не лесного татя, а проворовавшегося на месте службы человека, то будет и описание, и награда.

— Что-то в твоей идее есть, — отстранённо произнёс дьяк и подмигнул ей.

Дуня раскрыла глаза, а потом понимающе улыбнулась. Где-то, как-то Репешок использует её подсказку и можно считать её в некотором роде благодетельницей, а это плюсик в карму.

— Как дела у Анисима? — сияя, спросила она. — Он мне саженцы своей яблоньки обещал укоренить… — она не договорила, увидев, как преобразился Борис Лукич.

— Так это ты!? — непонятно воскликнул он. — Такого работника потерял! — он побагровел и даже погрозил кулаком.

Дуня отступила на шаг, но дьяка было не остановить:

— Татей сажать некуда, везде саженцы стоят! Откуда он их только берет? И всё таскается с ними, как с детями малыми, пересаживает, переставляет с места на место! Корешки, веточки, клубеньки… тьфу! Был суровый муж, стал… говорить стыдно!

— Ну надо же, — всплеснула руками Дуня и сделала пару шажков назад, — пойду я, меня князь ждёт.

— Тебя дед ждёт, — рявкнул ей Борис Лукич и показал рукой на подошедшего Еремея.

— Дунька, ты чего здесь? Гришка прибежал, сказал, что ты кругами ко мне пошла, а ключница наша стесняется тут показываться.

Дуняша картинно развела руками и просияла:

— Деда, по мне тут все соскучились… не могла же я мимо пройти! Надо же себя показать, на людей посмотреть!

— Пошли уже, — велел Еремей и повёл внучку во дворец.

Там их встретили и проводили в небольшую горницу. В этой горнице они просидели не меньше часа и когда Дуня уже вся извелась, то позвали в княжеские палаты.

Она вошла и завертела головой, зная, что эти палаты не сохранятся для потомков. Её заинтересовала роспись на стене в виде птиц с женской головой, смешными львами и крупными диковинными цветами. Мелькнула мысль, что церковь ни слова не сказала против птиц-мутантов и широко улыбающихся львов, но это уже дело прошлое.

Дед сделал несколько шагов, поклонился. Дуня держалась рядом и повторяла за ним.

— Пройдите ближе, — велел князь.

Дуня с любопытством разглядывала нарядно одетого великого князя, пока он вежливо говорил о каких-то делах с дедом.

Иван Васильевич восседал на стуле, который надо было считать троном, и уточнял о выплатах его дружине. Дуня думала, что это надолго, и чтобы не пялиться на занятых беседой князя с дедом, изучала, чем застеклены окна, как сделан подоконник, каким маслом могли покрыть пол, что за подсвечники стоят…

— Так значит это ты придумала сделать перья для письма из металла? — вдруг обратился князь к ней.

Дуня встрепенулась, хотела бойко ответить, но дед осадил её взглядом, чтоб не забывалась и она, опустив глаза, просто кивнула.

— Знаешь ли ты, что твоя придумка может много денег принести?

Дуня опять, не поднимая глаз, кивнула.

— А чего ж ты игуменье всё отдала? — поддел он её. Ну точно, поддел! — Или думала, что она озолотит тебя?! — с насмешкой спросил её князь и Дуня сразу же отреагировала. Она вскинулась, ударила себя кулаком в грудь:

— Да я… — но тут дед дернул её за рукав, и она пробубнила:

— Так получилось.

— Хм, — Иван Васильевич смотрел на неё, а она разглядывала носы своих туфелек.

Точнее, не туфельки, а войлочные тапочки с подошвой из лосиной шкуры. Наспех успели расшить цветными нитками и получилось красиво. Даже краше, чем если бы бисером вышивали. Его поди разгляди, а толстые цветные ниточки хорошо видны. Дуня разглядывала вышитые цветочки и совершенно не понимала, как надо вести себя. Вот князь даже не заморачивается в этом вопросе, а она вся в сомнениях! А он продолжал говорить и даже будто бы упрекал её:

— Настоятельница снизила стоимость на перья и говорит, что теперь может делать их сотнями. Мне донесли, что у неё есть секрет по их быстрому изготовлению.

Дуне потребовалось мгновение, чтобы сообразить о каком секрете идёт речь, и она невольно расплылась в улыбке, сообразив, что сейчас её будут расспрашивать об этом секрете. Настроение поднялось и она, приосанившись, выжидающе и многозначительно посмотрела на князя. Тот хмыкнул:

— Вижу, что знаешь.

— Ведаю, — чинно согласилась она и на всякий случай склонила голову. Мол, смотри, какая я приличная и хорошая девочка!

— Скажешь?

Дуню разрывало на части. Одна стремилась выдать все секреты и получить тысячу… сотню… ну, хотя бы одну благодарность и оказаться на хорошем счету. Другая напоминала, что семья в беде, а прижимистый князь скорее сочтёт её за дурочку, не умеющую вести хозяйство, если она за так рассекретится.