— Дуняша, доченька! — в светёлку ворвалась Милослава и наклонившись, обняла её. — Мы молились за тебя! Катерина сказала, что ничего не может сделать и надо ждать.

— Сколько? — едва слышно спросила Дуня.

— Три дня ты пробыла в беспамятстве, — всхлипнула Милослава. — Плакала… Катерина сказала звать тебя, вот мы по очереди звали. И Ванечка звал… сказки тебе рассказывал, а Машенька пела.

Слёзы из Дуниных глаз полились как из ручья. Не успела она поблагодарить своих родных, как вбежал братик и разрыдался вместе с ней, а там уж все расклеились.

Дуня хотела спросить, как обстоят дела в Кремле, отпустили ли Наталию Полуэктову, поднялась ли Мария Борисовна и не чинит ли зла Мария Ярославна, но рыдания выпили из неё все силы, и она не заметила, как уснула.

Милослава вытерла лицо от слёз и, обнимая Машу с Ваняткой, повела их на выход. Они отстояли Дуняшку у Морены, тут женщина быстро перекрестилась и попросила прощения за упоминание славянской богини, а теперь можно было порадоваться и послать весточку Еремею Профычу в приказ, что их егоза идёт на поправку.

Уже к вечеру Дуня ожила настолько, что надумала сменить обстановку в общей горнице.

Зима уходит, и пора снимать украшения с игрушечными олешками, совами, зайчиками в белой шубке. Ещё к Пасхе надо было озаботиться этим, но Дуня закрутилась, да и позабыла об украшательстве.

— Дунь, а тебе не жалко? — ныл Ванюша, укладывая смешных зверюшек в большой короб.

— Было красиво, а теперь в горнице пусто!

— Ванька! — влезла Маша, отнимая у него короб. — Ну кто так укладывает? У тебя же полно места остаётся!

— Я не ключница, чтобы всё рядами класть, — огрызнулся мальчишка.

— Тогда зачем взялся? — не отступала Маша.

— Скучно. Во дворе грязь и занятий нет… А тут Дуня… я думал, что она сказку расскажет,

— признался в своём меркантильном интересе брат. — А прибрать игрушки могут девки, —

наставительно добавил он и демонстративно сел во главе стола.

— Надо сначала показать, как укладывать, чтобы ничего не смялось. Дуня сказала, что к следующей зиме мы наново всё достанем и вновь украсим стены и потолок. Так ведь? — Маша обернулась к сестре, и та кивнула.

— И вертушки уберем? — спросил Ваня.

— Угу.

— А шагающую пружинку будем доставать следующей зимой?

— Нет.

— Почему?

— Потому что отец Варломофей сказал, что это бесовская игрушка.

— А почему она бесовская? Мы её выкинем? А можно выкинуть в мой сундук?

— Ванька! Брысь отсюда! Не мешай! — рассердилась Мария, чувствующая себя взрослой, но брат даже не пошевелился. Маша не умела по-настоящему злиться и это все знали.

— Дунь, расскажи чего-нибудь? — заканючил Ванюша, но тут в горницу ввалился дед.

— Где моя меньшая внучка? — радостно возгласил он и увидев Дуню, раскрыл объятия. — Оклемалась! А мы уж думали…

Еремей не договорил. Слова застряли в горле и глаза его заблестели от пережитого.

— Можно ли тебе делами заниматься? — обеспокоенно спросил он, наблюдая уборку.

— Скучно лежать, — вздохнула Дуня.

— Так вышивала бы, а не скакала козой здесь! — подколол боярин, прекрасно зная, что внучка не любит заниматься вышивкой.

— Это мелко, деда! — укорила его малявка и он расхохотался.

Весь страх за внучку уходил со смехом, тем более Ванятка его поддержал, да и Машенька улыбалась. Только Дунька встала подбоченясь и задумчиво оглядывая голые стены горницы, потянулась пальцем постучать по зубу… а нет его!

— Что? Не вырос ещё? — сквозь смех спросил он, вместо неё постукивая по своему зубу.

Дуня старательно обследовала языком пробивающиеся крохотные передние зубики и озабоченно посмотрела на него.

— Я тут подумала…

— Нет! — быстро рявкнул боярин.

— Чего нет? — удивилась девочка.

— Не надо тебе думать! — Еремей назидательно потряс указательным пальцем.

— Но у меня родилась идея! — возмутилась Дуня, а Ваня радостно захлопал в ладоши.

— Души её, пока она не окрепла! — строго посоветовал Еремей и подмигнул обалдевшему от его слов Ванюшке.

— Но, деда, я ведь для всех нас стараюсь!

Боярин помрачнел и неожиданно произнес:

— Борька Репешок завтра будет ждать тебя у себя в разбойном приказе.

— Борис Лукич? — переспросила побледневшая Дуня, и когда дед подтвердил, плюхнулась на скамью. — Меня будут пытать?

— Окстись, дуреха! — рыкнул дед. — Поспрашивает…

Боярин не договорил. Репешок не тронет дитя по своей воле, а вот княгиня… Не на это ли дьяк разбойного намекал, когда впервые завел разговор о Дуньке?

Малышка как раз слегла и её расспрос отложили, да и нечего было спрашивать. Наташка всё рассказала и под пытками не отказалась от своих слов. А старой княгине неймётся. Карами грозит всему роду Полуэктовых, лается на тверичей, что подпихнули негодную княжну её сыну, и на Дуняшку зуб точит. Лукич даже посоветовал усилить охрану, намекая на злопамятность старой княгини.

«Твоя внучка, — сказал он, — поперёк горла Ярославне встала…»

Вот так! Нашла старая себе врага! И ведь прав Борис Лукич: не даст она жизни внучке, и как бы не обрушила гнев на весь род Дорониных. Пока князь не вернулся, она остаётся в силе.

В голове Еремея жужжала навязчивая мысль о том, захочет ли князь защитить Дорониных от гнева своей матери?

Хм, пожалуй, что вопрос о княжьей защите надо ставить не так. Тут надо думать по-другому, не озлится ли он на Дорониных, когда они будут защищаться от людей княгини?

Ох, Дунька! Влезла же ты в клоаку! Хватило ума заметить заговор, а опыта не достало, чтобы промолчать и остаться в стороне. Теперь как ни крути, а всё плохо выходит!

Как ни заглядывала Дуня в глаза деда, но ничего больше он не сказал. Наводить порядок в горнице сразу же расхотелось, а ведь была идея создать современный скандинавский стиль. А что? Вокруг дерево, минимум предметов и окна без занавесок! Он самый и есть, скандинавский! Осталось только несколько старых поварешек на стену повесить, чтобы изюминка была. Но теперь не до иронии.

Ванюша всё же выпросил себе сказку, и Дуня рассказала ему о цветике-семицветике.

Переделала, конечно, чтобы соответствовало времени и даже сама увлеклась, но волнение по поводу завтрашнего похода в разбойный приказ никуда не делось. И так она переволновалась, что утром следующего дня ей было уже всё равно.

— Ты ничего не бойся, — напутствовал дед. — Я боярину Кошкину весточку послал, что мы идём к Репешку. Он и сынок его за нашу семью радеет, а Евпраксия Елизаровна сразу сказала, что не даст тебя в обиду ни при каких обстоятельствах.

Еремей воодушевленно потряс кулаком, вспомнив лицо боярыни Кошкиной и пояснил внучке:

— Ух, как она осерчала на Марию Ярославну, когда ей донесли, что она словно змея в лицо тебе шипела, а ты после слегла. Так что ничего не бойся маленькая моя.

— Я не боюсь, деда, — звонко ответила Дуняша.

— Ну и молодец, — похвалил он её.

Кошкины не могли выступить открыто против княгини, но запустили слух о том, что старая Ярославна скорбна умом. Придали её черному замыслу размах и выходило, что она не только невестку надумали извести, а хотела оставить Иван Иваныча сиротой, чтобы угнетать его дух и сызмальства подчинять себе, а теперь ещё нападает на маленькую Дуняшку, которую многие москвичи знали.

Гораздо тише вспоминали о том, как несколько лет тому назад целиком вырезали боярские рода вместе со служившими им боярскими детьми*, якобы заподозренных в измене!

Расправа тогда произошла стремительно и неожиданно, но все знали, что Иван Васильевич чрезвычайно осторожен и не склонен к быстрому принятию решений, тем более, когда отыграть назад невозможно. И вот тут возникали вопросики, от него ли карающая буря прилетела или княгиня-мать постаралась?

Но заканчивались проплачиваемые Кошкиными сплетни неизменно в том ключе, что небезопасно посылать детей в княжеский терем, пока безумная старуха сидит там.