— Нолан прожил шесть ночей в Доме Святого Ардена при Храмовом Городе Ларнаса. Номер высшей гостевой категории. Отдельная гостиная, секретарские услуги, лимузин, вечера в «Чертогах неги», питание и доступ к приёмной канцелярии.

Король перечитал сумму и поднял брови.

— Советник министерства с его жалованьем не мог оплатить это даже продавшись в лабораторию при жизни.

— Ему платить и не пришлось. Счёт погасила принимающая канцелярия. Печать смазана, но принадлежит одному из храмовых учреждений. Сейчас устанавливаем точное название.

Логрис отложил лист и некоторое время молчал. За окном по внутреннему двору прошёл офицер с двумя папками под мышкой; он торопился, но у самых окон кабинета всё равно невольно выровнял шаг. Дворец хорошо учил людей даже тогда, когда они этого не замечали.

— Сама по себе поездка ещё не преступление, — сказал король.

— Нет конечно, Ваша милость. Чиновник мог ехать на лечение, богословскую встречу, частную консультацию, поклониться святыням или искать покровителя для племянника. Но через три месяца после этой поездки он впервые провёл в закрытый архив двух иностранных эфиристов, а затем предупредил профессора Дорсена о ревизии фонда ранних призывных установок. До Ларнаса доказанной связи с Орденом у него нет. После Ларнаса она появляется.

— Значит, мы пока нашли не приказ, а место, где человека могли взять в работу.

— Да, Ваша Милость. И именно поэтому я пришёл сейчас, а не после красивой сводки с десятком фамилий.

Логрис чуть усмехнулся.

— Вы знаете мою слабость к красивым сводкам. Особенно когда они кончаются словами «виновные установлены».

— В этом деле такие слова могут обмануть. Орден Песочных часов оказался исполнителем, научной и магической сетью. Шардальскую часть мы сейчас ломаем по закону, через суд, и она уже теряет людей. Но деньги, убежища, международные переходы и церковные каналы, похоже, шли не изнутри Ордена.

Король постучал пальцем по счёту.

— Ларнас.

— Возможно. Пока я бы сказал осторожнее: кто-то внутри Ларнаса принимал наших эфиристов и чиновников на уровне, который не соответствует ни их положению, ни их доходам. Если это один покровитель, его можно найти. Если это канцелярия, дело хуже. Если это часть высокой церковной политики, перед нами совсем другая война.

— Слово «война» вы выбираете осознанно?

— Да.

Логрис откинулся на спинку кресла. Шутливость с его лица ушла не резко, а как уходит свет, когда перед окном становится человек.

— Объясните.

Талис не сразу ответил. Он понимал, что сейчас нельзя приносить королю только бумаги. Бумаги говорили о Нолане, билете и гостинице. Опасность лежала глубже, и если её обозначить слишком широко, она превратится в философскую тревогу, а философские тревоги плохо ложатся в приказы. Если же сказать слишком узко, Ларнас получит время спрятать настоящую причину своих действий.

— Ваша Милость, до сегодняшнего утра у нас оставалась удобная версия. Опасная, но удобная. Группа магов, академиков и частных исследователей решила восстановить Машину призыва как утраченную вершину древней науки. Они нарушили запреты, собрали сеть, похитили Ардора, использовали неполную установку и провалились. В такой версии всё понятно: тщеславие учёных, жажда власти, ведомственная слепота, деньги, фанатизм малой группы. С этим можно работать обычными методами. Аресты, суд, перекрытие архивов, контроль закупок, международные ноты, наблюдение за академиями.

— И эта версия больше вас не устраивает.

— Она неполна. Ларнас мог дать этому делу смысл, который опаснее науки и политики. Если храмовый центр ищет в Машине призыва доказательство права Церкви стоять выше корон, перед нами не заговор учёных, а попытка вернуть миру устройство, при котором земные государства снова окажутся младшими перед теми, кто якобы говорит от имени богов.

Король смотрел на него уже без всякой улыбки.

— Вы считаете, что они хотят призвать богов?

— Я считаю, что часть людей в Ларнасе могла в это поверить. Для них Машина призыва могла стать не транспортом, не оружием и не способом тайной переброски войск. Это слишком мелко для храмового центра. Военные хотели бы солдат за спиной врага. Учёные хотели бы доказательства собственной правоты, и новых горизонтов, политики хотели бы рычаг над соседями. А жрецы могут захотеть явления, перед которым все короли будут вынуждены склонить голову.

Логрис взял со стола нож для бумаг и медленно повернул его в пальцах.

— Я не люблю, когда мне предлагают склонять голову. Особенно люди, которые заранее уверены, что делают это ради моей же души.

— Именно поэтому я пришёл к вам до официального запроса в Ларнас. Если они увидят, что мы поняли направление слишком рано, документы исчезнут, канцелярии закроются на ревизию, виновные уйдут в монастыри строгого покаяния, а нам пришлют вежливое письмо о недопустимости вмешательства светской власти в духовные дела.

— И половина благочестивых дураков в Шардале решит, что корона полезла в алтарь грязными сапогами.

— Да. Хотя речь пока о гостиничном счёте, табеле и чиновнике министерства.

Король коротко хмыкнул.

— Удивительная вещь государство. Человек лжёт о командировке, а через три недели ты уже выясняешь, сколько сапог можно занести в алтарь, чтобы не началась религиозная смута.

Талис позволил себе слабую улыбку, но тут же продолжил:

— Ларнас опасен ещё и тем, что, в отличие от Ордена, может не считать себя виновным. Орден понимал, что действует тайно. Его люди шифровали письма, прятали деньги, уничтожали документы, похищали Ардора. Они могли называть это служением науке, но ночью всё равно ставили часовых. Храмовый центр мыслит иначе. Если там решили, что Машина призыва нужна для высшего откровения, то законы Шардала, Гиллара или Винтраллы окажутся для них временными правилами людей, не посвящённых в главный смысл.

— Фанатик хуже вора, — сказал Логрис. — Вор хотя бы знает цену украденному.

— Вор знает, что крадёт. Фанатик уверен, что возвращает миру то, что мир по глупости потерял. Инойская империя погибла в том числе из-за этой уверенности.

Король поднял глаза.

— Вы думали об Иное?

— Всю ночь.

— Тогда говорите.

Талис сдвинул в сторону бумаги Нолана. Теперь между ним и королём лежала не улика, а пустое место на столе, и это было даже лучше. О самой опасной части дела пока не существовало документа, пригодного для приложения к докладу.

— Инойская империя рухнула не от одной аварии. Простая версия удобна: построили Машину, ошиблись, произошла катастрофа, древняя держава рассыпалась. Но закрытые хроники показывают другое. Машина сначала дала империи невероятную силу. Она убрала кадровый вопрос как политическое препятствие. Легионы, наместники, послы, пленники, материалы, наследники, больные, жрецы, операторы — всё можно было достать как факир доставал кроликов там, где центр хотел видеть нужного человека. Императорская власть стала казаться не большой, а повсюду присутствующей.

— И провинции это не полюбили.

— Сначала многие полюбили. Быстрая помощь, быстрая расправа над мятежниками, силовые решения споров, высококлассные целители. Машина разрушала государство не сразу. Она приучила всех думать, что нормальному управлению не нужны ни школы ни университеты. Центр перестал растить кадры, сконцентрировавшись на продвижении своих детей и внуков, провинции перестали решать местные беды сами, жрецы начали объяснять механизм волей богов, а семьи с подходящей эфирной совместимостью внезапно обнаружили, что их дети нужны не дому и не земле, а установке.

Логрис перестал вертеть нож для бумаг и положил его на стол.

— Расходная часть государственной необходимости.

— Да. И когда государство начинает смотреть на людей как на легко заменяемые узлы, оно ещё может быть сильным, но уже перестаёт быть живым. Инойцы победили кадровый тупик, а потом обнаружили, что оно было не только помехой. Оно защищало всю систему от гниения и застоя.