— Лицо Холго я бы всё-таки сломал, — Буднично произнёс Ардор.

— Разумеется, — кивнул Зальт. — Поэтому я и говорю о сдержанности, а не о святости.

Альда тихо рассмеялась.

— Папа, ты сегодня удивительно добр. Неужели общество двух умных красавиц идёт тебе на пользу?

— Не обольщайся, дорогая. Я всего лишь доволен тем, что мои инвестиции в вашу семью дают хорошие нематериальные показатели. Любая семья, милая Лиара, это предприятие с длинным сроком окупаемости и крайне сложным управлением рисками. Просто в приличном обществе это обычно называют любовью, чтобы не пугать детей.

— Селина посмотрела на него с мягкой насмешкой.

— Ваша светлость, вы сейчас разрушаете все наши романтические представления.

— Нет. Я их страхую, и перевожу в долговременные активы. — Зальт перевёл взгляд на Альду и Лиару, и в его лице исчезла почти вся светская игра. — Кстати, после храма Всех Богов вы обе стали выглядеть лучше. Альда, я не о платьях, хотя платья хороши, а украшения Нингаро Сальдо вышли настолько удачными, что ему действительно стоило дать доступ к аномалии. Я о другом. У тебя ушла прежняя напряжённость в лице. Не вся, конечно. Ты всё ещё моя дочь, и это, к счастью, не лечится. Но ты стала мягче там, где до этого всегда держала броню. А Лиара перестала выглядеть так, будто в любую минуту ждёт, что кто-то войдёт и объяснит ей: произошла ошибка, её сейчас выведут через служебный вход.

Лиара опустила глаза, но не спряталась и не отступила.

— Иногда я всё ещё этого жду.

— Уже почти не видно, — спокойно произнёс Зальт.

Ардор посмотрел на неё, и Лиара почувствовала этот взгляд сильнее любого прикосновения. Зальт заметил это и кивнул, словно в уме поставил отметку напротив давно интересовавшего его пункта.

— Вот это и есть лучший показатель семейного климата. Не слова, не подарки, не совместные выходы и не то, как красиво люди стоят перед репортёрами. Женщина рядом с мужчиной либо сжимается, либо расцветает. Вы обе стали выглядеть лучше. Следовательно, в доме тепло. Для меня это куда убедительнее любых героических отчётов.

— Неожиданная форма оценки, — Ардор улыбнулся.

— Зато надёжная. Цифры иногда лгут, люди почти всегда лгут, а лицо счастливой женщины лжёт редко и недолго.

Мираэль тихо сказала:

— Ваша светлость, вы сегодня действительно близки к сентиментальности.

— Ничего подобного. Я всего лишь называю наблюдения правильными словами. Именно твой муж, Альда, подал мне дурной пример. После смерти твоей матери я слишком долго жил как засиженный голубями памятник самому себе. Это удобно для света, но не слишком полезно для человека. Потом я посмотрел на Ардора, на вас обеих, на весь шум вокруг вашей семьи и решил, что если молодой егерский подполковник способен выжить рядом с двумя умными женщинами, то старый промышленник тоже может позволить себе немного храбрости. В куда более умеренной форме, разумеется.

— Умеренной? — мягко переспросила Мираэль.

— Я же не женился.

— Пока, — ответила Альда с улыбкой.

Герцог сделал вид, что не услышал, но пауза вышла слишком выразительной.

— В любом случае свет удивился, но пережил. Свет вообще живучее, чем кажется. Главное — не просить у него разрешения заранее, а то он начинает считать себя важным.

Лиара посмотрела на Селину и Мираэль.

— А вам не тяжело? Столько взглядов, разговоров, намёков?

Селина ответила спокойно, без вызова и без жалобы:

— Было бы тяжелее, если бы нас прятали. А когда герцог сам вводит нас в зал и представляет дочери, её мужу и второй жене мужа, обществу остаётся только страдать в рамках приличий.

Мираэль добавила мягче:

— К тому же после вас, маркиза, нам проще. Вы уже пробили такую широкую просеку в этом стаде, и доказали, что оно способно пережить куда более серьёзные потрясения.

Лиара моргнула, потом вдруг рассмеялась тихо и почти беззвучно.

— Рада быть полезной.

Зальт поднял бокал.

— За хороший климат в семье. Всё остальное из него, как ни странно, тоже растёт.

Они чокнулись. Лиара пила осторожно, но уже без прежней неловкости. Альда выглядела довольной, Ардор — слегка настороженным, что для него в светском разговоре было почти расслабленностью.

Зальт наклонился чуть ближе и произнёс тише:

— И всё же будьте осторожны с Холго. Он не опасен сам по себе, но за маркизом стоят те, кому не нравится ваше превращение из военного героя в общественный символ. Особенно потому, что вы, кажется, делаете это без их разрешения.

— Я ни во что не превращаюсь, — сказал Ардор.

— Все так говорят. Превращение редко спрашивает согласия у материала.

Альда кивнула.

— Здесь папа прав, милый.

— Вы сегодня все удивительно единодушны, — заметил Ардор.

— Это не единодушие, — произнесла Лиара. — Это ты упрямый.

— Прекрасно. Семейное голосование состоялось без объявления повестки.

Зальт улыбнулся.

— Хорошая семья. Живая. Мёртвые семьи выглядят приличнее, зато толку от них меньше.

Где-то у сцены снова заиграл оркестр, гости потянулись к стенам давая место для танцев, репортёры ловили ракурсы, Холго окончательно исчез из опасной близости, а герцогиня Диргал наблюдала за залом с тем видом, с каким опытный полководец смотрит на удачно выигранное сражение.

Зальт окинул взглядом Ардора, Альду, Лиару, своих спутниц и весь этот блестящий, дорогой, шипящий и всё же живой зал.

— Важный вечер, — он кивнул. — И не только из-за песни. После него никому уже не удастся делать вид, будто ваш муж умеет только красиво ломать чужие планы. Теперь придётся признать, что он ещё и создаёт лишние сложности для светского понимания прекрасного.

Ардор вздохнул.

— Я всё больше скучаю по Пустошам.

— Ничего, — Альда стукнула по ладони веером. — Здесь тоже дикие места. Просто полы ровнее.

*["1] Стихи Павел Смеян, Татьяна Воронина. Музыка Исаака Дунаевского «Цветные сны».

*["2] Ти — дворянин без титула.

Утром выяснилось, что бал герцогини Диргал закончился, но музыка продолжалась.

Газеты, как на подбор, вышли шумные и злые, в зависимости от того, кто им платил, кого они боялись и кому хотели понравиться. Большинство, впрочем, сошлось в главном: подполковник Таргор-Увир снова навёл суету и расстройство в среде высшего общества. Теперь нельзя было назвать его просто солдатом после того, как он сел за рояль и спел так, что зал Приёмного дворца несколько секунд не знал, хлопать или делать вид, что ничего особенного не произошло. И нельзя было назвать его самозванцем, когда сёстры Шингис прямо там, не отходя от сцены, выразили желание взять песню в работу. Ну и совсем неудобно стало писать гадости, когда герцогиня Диргал уже успела через своих людей дать понять, что вечер удался, а маркиз Холго оказался не тонким разоблачителем, а человеком, случайно открывшим чужой успех.

Ардор читал всё это за завтраком с таким лицом, словно ему подали плохо прожаренный омлет.

— Вот видишь, — сказала Альда, отложив «Столичный герольд». — Даже дворянская пресса сегодня вынуждена поливать ядом намного осторожнее. Они хотят тебя укусить, но боятся сломать зубы.

— Я не понимаю, почему из одной песни нужно делать событие государственного значения. Особенно если песня была спета исключительно для того, чтобы не дать одному маркизу изображать из себя знатока искусства.

— Потому что ты сам являешься событием государственного значения, милый. Ты фактически принёс победу в двух кампаниях, и песня просто оказалась удобной упаковкой, а Холго любезно предоставил публике повод её развернуть.

Лиара сидела рядом и перебирала вырезки, которые её секретарь уже успела разложить по стопкам. Хвалебные отдельно, ядовитые отдельно, полезные для фонда отдельно, совсем глупые — в маленькую стопку, которую Альда называла «на растопку и изучение клинических случаев».

— А в «Утреннем курьере столицы» пишут, что «Цветные сны» могут стать главной песней нового сезона, — сказала Лиара. — И ещё один критик уверяет, что в ней чувствуется «наивная чистота военного сердца». Я не знаю, это похвала или попытка тебя оскорбить, но звучит так, будто человеку очень хотелось написать гадость, а рука не поднялась.