Секретарь записал.

- Срок, Ваше Величество?

Логрис посмотрел на Корваса.

- Предварительный проект через три дня. Полный - после заключения командующего Корпусом Егерей.

Корвас кивнул.

- Заключение будет.

Секретарь вышел.

Логрис встал и подошёл к окну. Внизу, во внутреннем дворе дворца, менялся караул. Всё выглядело спокойно: ровный шаг, блеск оружия, короткие команды, привычная служба. Но на столе за его спиной лежала папка человека, который за последние месяцы успел получить герцогский титул, полковничьи знаки, золотую нашивку, штабной орден и фактически заставил армию обсуждать, как она будет воевать дальше.

- Он слишком быстро растёт, - сказал король.

Корвас поднялся.

- Да.

- Это опасно.

- Для него в основном, и для самочувствия заслуженных пеньков в военном министерстве.

- И всё равно вы предлагаете дать ему больше.

- Я предлагаю дать ему форму для того, что уже есть. Если сила выросла, её можно либо признать и поставить в строй, либо делать вид, что она ещё помещается в старой должности. Второе обычно заканчивается хуже.

Логрис повернулся от окна.

- Хорошо. Готовьте предложение, генерал. Только без красивых фраз о новом времени и выдающемся даровании. Мне нужен рабочий документ, который выдержит Военное министерство, Генеральный штаб, Корпус Егерей, Ингро Талиса и семейный ужин у Таргор-Увиров.

Корвас впервые за разговор чуть улыбнулся.

- Последний пункт самый трудный, Ваше Величество.

- Знаю. Альда спросит о часах нагрузки, Лиара - о законности, Эльга - о безопасности, а Ардор будет делать вид, что его это не касается.

- И все четверо будут неправы.

- Вот именно.

Король вернулся к столу, открыл папку и на первой странице сделал короткую пометку карандашом: «После Академии. Корпус Егерей. Особые операции».

- Передайте в канцелярию, что наградные списки по Зальте закрыть сегодня. А этот вопрос пока оставить в малом круге.

Корвас поклонился.

- Слушаюсь, Ваше Величество.

Когда он вышел, Логрис ещё несколько минут просматривал бумаги. Потом отложил наградной лист с «Серебряной Звездой Востока», взял расписание Академии и рядом с именем Таргор-Увира, где стоял вопросительный знак, зачеркнул его, и поставил восклицательный, отмечая принятое решение.

Ингро Талис не любил выражение «вычистить сеть». Оно звучало решительно, хорошо смотрелось в докладах и почти всегда означало, что кто-то заранее согласился считать людей мусором, а закон — метлой.

На столе перед ним лежали сорок три папки, выстроившись в три высокие башни. Не одинаковые по толщине и содержанию: в одной помещалось несколько копий архивных требований и показания двух свидетелей, в другой едва сходились кожаные завязки, а третья оставалась почти пустой, если не считать имени на обложке и короткой служебной справки. Все эти люди так или иначе соприкоснулись с Орденом Песочных часов. Одни знали, кому помогают. Другие видели лишь уважаемых учёных, старые рукописи, просьбы коллег и деньги исследовательских фондов. Третьи что-то подозревали, но предпочитали не задавать вопросов, поскольку лишний вопрос мог помешать карьере, премии или поездке за границу.

Королевская безопасность уже могла взять их всех. Приказ короля, решение Особого совета, материалы из Корвена и показания арестованных давали достаточно оснований, чтобы провести одну большую ночную операцию и к утру чиновники Министерства эфиристики исчезли бы из кабинетов, преподаватели из академий, архивисты — из хранилищ, а несколько жрецов и частных исследователей обнаружили бы у своих дверей людей в серых плащах. Государство получило бы тишину, газеты — слухи, Орден — десятки новых мучеников и прекрасный повод убеждать остальных, что Шардальская корона боится науки и убивает её.

Талис перечитал первую страницу сводной записки и отодвинул её.

— Нет, — сказал он.

Полковник Марсанского городского Сыска Лунгар, сидевший напротив, не переспросил. За годы знакомства с Талисом он понял, что начальник королевской безопасности иногда отвечает на вопрос, ещё никем не произнесённый вслух. Рядом с ним в кресле у окна устроился коронный прокурор Хальден Мор, сухой седой человек с лицом хорошего переплётчика, привыкшего разбирать старые книги по листу и не доверять красивой обложке. Третье кресло занимала судья Особого присутствия Королевского суда Эрвина Дорн. Она медленно сняла тонкие длинные перчатки в тон к синим туфлям, и в полтона к светло-синему платью, сложила их на коленях и ждала объяснения без малейшего желания помогать Талису формулировать собственную мысль.

— Всех одним приказом брать не будем, — продолжил Ингро. — По каждому делу нужен отдельный суд. Где есть риск бегства, уничтожения бумаг или связи с внешними участниками, будем просить временное задержание. Остальным вручайте повестки и ограничения на выезд. Никаких исчезновений, служебных подвалов и разговоров о том, что государственная необходимость выше процедуры.

Лунгар провёл пальцем по краю папки.

— Они фактически работали на иностранную организацию.

— Да, некоторые работали. А кто-то просто помогал коллегам. Некоторые оказались глупы, тщеславны или жадны и я не хочу, чтобы эти различия устанавливал офицер у дверей спальни.

Прокурор Мор поднял глаза.

— Для тех, кто сознательно передавал закрытые сведения, состава достаточно. Содействие иностранной организации, нарушение режима архивного хранения материалов особого допуска, злоупотребление служебным положением. По нескольким лицам можно ставить вопрос о государственной измене.

— Ставьте, если докажете умысел, — ответил Талис. — Только не подменяйте умысел должностью. Человек мог быть начальником отдела и всё равно не понимать всей картины. И мог сидеть на низкой должности, зато прекрасно знать, куда уходят бумаги.

Судья Дорн взяла верхнюю папку. На обложке значилось имя помощника хранителя Центрального архива эфирных исследований.

— А чего именно вы хотите от суда? Ваша служба обычно приносит обвинение, а не направление государственной политики.

— Я хочу, чтобы суд сделал свою работу. Взвесил каждого и назначил то наказание, которого он заслуживает. Но по людям, не участвовавшим в похищении, убийствах, опытах над живыми и восстановлению запретных технологий, прокуратура может просить отсрочку исполнения.

Лунгар чуть подался вперёд.

— Реальный приговор, оставленный над человеком?

— Именно. Орден держал многих на страхе разоблачения. Чиновнику говорили, что его переписка сама по себе погубит карьеру, архивисту напоминали о вынесенной копии, преподавателю — о деньгах, полученных мимо налоговой. После открытого суда этот повод исчезнет. Государство уже знает всё, вина установлена, наказание назначено. Если человек возвращается к прежним связям, отсрочка прекращается и он отправляется отбывать срок. Если живёт спокойно, работает там, где не может снова навредить, и сообщает о попытках контакта, тюрьма остаётся только в решении суда.

Эрвина Дорн посмотрела на него поверх папки.

— Вы предлагаете суду превратить приговор в поводок?

— Нет. Поводок держат тайно, и хозяин может дёрнуть его по желанию. Здесь условия будут известны обвиняемому, защите, прокуратуре и суду. Никаких дополнительных требований от моей службы. Ни вербовки, ни поручений, ни обязательства доносить на соседей. Только запрет на деятельность, за которую он уже осуждён, и обязанность сообщить, если прежние соучастники снова выйдут на связь.

— А если ваша служба всё-таки захочет воспользоваться таким человеком?

— Тогда придёт к нему с предложением, которое он вправе отклонить. Отказ не повлияет на отсрочку.

Судья ещё несколько секунд изучала его лицо, словно проверяла готовность придерживаться этих слов тогда, когда удобство потребует обратного.