— Какая ещё рамочка? — не понял Вася.

— Книги такие. Библиотека приключений и фантастики. Твоя контора ведь всё может, даже такой пустяк?

Но Пантелеев думал о чём-то другом.

— Слушай, а ты кому-нибудь говорил, что сюда пошёл?

— А что? Замочить меня хочешь и в серной кислоте растворить?

Пантелеев сделал вид, что оценил шутку.

— Да брось ты, Лёха! Ну спросил и спросил. Делов-то! Так говорил или нет?

— А ты как думаешь? — ответил я. — Как только трубку положил после разговора с тобой, так сразу и зашёл к начальнику.

Мой компаньон совсем расстроился. Он всё ещё пытался выглядеть радушным хозяином, но это у него плохо получалось.

— Будешь деньги брать?

— Нет, — твердо ответил я.

Можно было ещё много чего наговорить, но я не стал. Зачем? Вот сидят два опера. И оба они прекрасно понимают, что здесь произошло. Так зачем же какие-то слова?

— Ладно, — после трудной борьбы с самим собой произнёс Пантелеев примирительно. — Давай тогда на посошок. Чёрт с ними, с деньгами. Верь, не верь, но мне с тобой хорошо работалось. И на том спасибо.

— Ну, за это можно и на посошок. — согласился я.

Как известно, кроме «посошка» существует почти нескончаемая череда поводов опрокинуть очередную рюмочку: стременная там, приворотная, ещё какие-то, не помню, только мы с Васей не стали усугублять ситуацию, а на «посошке» и остановились. А потом я отправился домой, трогательно сопровождённый до дверей «конторы» своим товарищем.

Спиртовые пары несколько мешали здравому рассуждению, но не так, чтобы уж очень сильно, и я рассуждал. На свежем воздухе это получалось очень даже неплохо. Итак, по порядку.

История с «награждением»? — Это оставим на потом, для моего начальника. Как там говорила себе одна литературная героиня? — «Не буду думать об этом сейчас. Подумаю об этом завтра». Хорошее правило и очень даже полезное. А вот история с Комаровым? Вряд ли почтенная «контора» будет раздавать свои секреты вот так запросто кому ни попадя. И хоть я совсем не «кто ни попадя», а даже наоборот имею к происшедшему самое непосредственное отношение, да что там непосредственное — даже решающее, никакой роли это, видимо, не играет. Только вот раз уж решили меня награждать за моё «сотрудничество», надо же было рассказать, за что именно такая награда. А то, что история в Васином изложении получилась причудливая и почти нереальная, так на то нам и фляжка со спиртом для лучшего восприятия, так сказать.

Вот примерно с такими мыслями я дошёл до райотдела. Всё равно к родной общаге идти мимо. А не зайти ли мне «по горячим следам» к БАМу? Я посмотрел на окна — свет в кабинете начальника горел. Стало быть зайдём.

Спросил бы кто-нибудь меня, а зачем тебе это надо — переться к начальнику именно сейчас, да ещё поддатому? И я бы ответил примерно так: левой пяткой чувствую — лучше всего будет, если начальник узнает о том, что произошло, именно от меня и как можно раньше. А поддатость в данном случае есть явление второстепенное.

В коридоре райотдела было тихо. В дежурке — тоже. Только Красюк без удивления посмотрел на меня через мутный плексиглас, заменяющий стекло в окне дежурки: сыщики — что с них взять? Мотаются тут круглыми сутками, работу изображают, сквозняки создают да шум лишний, чтоб им повылазило.

Алексей Максимович поднял голову от своих бумаг и привычно перевернул последний лист тыльной стороной кверху.

— Ага, вернулся! Ну, давай, выкладывай, что там у вас за тайное мероприятие произошло.

И я выложил. Сначала напомнил историю с японцем и Комаровым, а потом поведал всё без утайки об этом самом «мероприятии». Большаков никогда не работал опером, но происшедшее понял правильно. Во всяком случае дурацких вопросов задавать не стал. Он побарабанил в задумчивости пальцами по столу, пару раз зачем-то включил и выключил настольную лампу, потом непререкаемо изрёк:

— Завтра напишешь рапорт по этому случаю. Но только завтра — никаких сейчас. Понял меня?

Я кивнул. Мне совсем не хотелось писать никаких рапортов вообще, а сейчас — тем более.

Большаков продолжил:

— Об этой истории — никому. Тебе же лучше будет. Ты всё правильно сделал, что сразу мне доложил. Сейчас — домой и спать. А то знаю я вас: чуть маленько на грудь примете — и сразу рейдовать по притонам.

Про притоны — это начальник в точку угадал: водится такой грешок за сыщиками. И урки тоже знают эту практику и очень даже её не любят. Больно уж общение жёсткое порой случается в такие минуты. Они даже знают, когда день рождения у начальника розыска — обстоятельство нелишнее для собственной безопасности.

Я ещё раз подтвердил, что всё понял и отправился на заслуженный отдых.

Утром следующего дня дядя Коля хотел меня припахать на дежурство вместо заболевшего сыщика, но я ловко отбоярился тем, что мне срочно надо отчитаться перед начальником райотдела подробным рапортом об одном мероприятии, а потом действовать в соответствии с его указаниями. И если Николай Иванович моим словам не верит, так вот пусть сходит к БАМу и сам всё узнает. А если БАМ в ответ на это даст ему соответствующую характеристику в соответствующих выражениях, так это не моя вина. На том вопрос оказался исчерпан. Дядя Коля, конечно, мою дерзость не забудет и припомнит как-нибудь при удобном случае. Но это будет потом, а пока я отправился писать рапорт.

Документ у меня получился строгий, без фантазий и домыслов, голые факты, дескать, выводы Большаков пусть делает сам. После написания рапорта я перечитал то, что получилось. Вроде всё правильно, только чувствовалась некоторая недосказанность относительно истории гражданина Комарова. Не будешь же в деловой отчёт писать всю ту чепуху, которая Комарова сопровождала в этом происшествии. И у меня возникла одна мыслишка: а что, если изложить злоключения бедного инженера отдельно, основываясь на вчерашнем рассказе Пантелеева? Зачем? — Да бог его знает. Уж понятно, что к рапорту для Большакова я этот опус прилагать не собираюсь, но пусть он всё-таки будет.

Я решил не откладывать дело в долгий ящик, и принялся за труд. Через час закончил, перечитал, кое-что подправил и слегка задумался. На ум пришла то ли реальная, то ли мифическая фраза нашего Александра Сергеевича: «Ай, да Пушкин! Ай да сукин сын!». Я, конечно, не Пушкин, и труд мой явно не «Борис Годунов», поэтому обзывать себя не стал, а просто слегка похвалил — молодец! Вон за час сколько бумаги измарал. Конечно, некоторых мелочей Пантелеев мне не говорил, он их и знать не мог, несмотря на всю серьёзность кважаемой «конторы». Это уж я сам дофантазировал в логике основных событий для некоторого «оживляжа» картины происходящего. А что, это же не официальный отчёт, а чуть ли не художественный рассказ. Может быть, я из него когда-нибудь целую повесть сделаю, а то и роман. Чем чёрт не шутит, когда бог спит?

Поначалу Комаров принял его за казаха. И ничего удивительного: смуглый раскосый крепыш лет тридцати пяти с прямыми жесткими волосами цвета воронова крыла. Конечно, казах. Было это в начале лета прошлого, 1977-го года на заводском турнире по шахматам. Они оказались рядом во время заполнения анкет участников, и этот нахал осмелился указать ему на ошибку, дескать, слово «серебряный» пишется с одним «н», а не с двумя. И даже напоминалку привёл про исключения: «стеклянный, оловянный, деревянный». Комарову, который считал себя вполне грамотным инженером с высшим образованием, это как-то не очень понравилось. Но парень смотрел на него вполне дружелюбно и совсем незло улыбался.

И всё-таки Комаров не удержался:

— Отличник что ли? Где русский учил, не в Алма-Ате случайно?

После окончания МИСиСа ему довелось исполнять почётный долг по защите Родины в артиллерийских войсках, дислоцировавшихся в суровых Казахстанских степях, на основании чего Комаров мнил себя знатоком тамошней жизни.

— Не-ет, — отрицательно покачал головой грамотей, — в Сайтама.