– Поджигай.

Звенигласка взяла лампу, побледнела больше прежнего… и забросила подальше в траву.

– Нельзя так. Мы – бабы. Наш удел дарить жизнь, а не забирать! Боги накажут, если они заслужили. Люди же судить не в праве.

Ирга стиснула зубы.

– Только люди и в праве! – Ярость кипела в ней, но кровь в жилах стала холодной, а рассудок – ясным. Она приблизилась к бане. – Змеелов сказал, что его колдовство убивает, а моё рождает жизнь. – Ирга горько усмехнулась. – Сказал почти как ты. Коли так… Коли мой удел – рождать, так пусть родится… пламя.

Ладони ошпарило безлюдским колдовством. Ирга опустилась на колени, прижала их к земле, и там, где касалась травы, без дров, угольев и огнива, подобно алым смертоносным цветам выросли языки пламени. Они хороводом окружили баню, скользнули в щели меж брёвнами. Мгновение было спокойно. Только бесстыдные звуки из-за стен нарушали тишину. А потом пламя разом взметнулось до самого неба, целиком поглотив постройку. Не было даже криков. Пока не было. Околдованные, незваные гости то ли не понимали, то ли не верили в происходящее. Но, когда клуб дыма поднялся в золотящийся рассветом свод, закричал кто-то из соседей.

– Гори-и-и-им! Люди-и-и-и!

Ничего нет страшнее пожара в деревне. Когда рыжие языки лижут дерево, когда искры летят из оконцев, когда кажется, что вот-вот беда минует, но из прорех в крыше снова и снова вырывается огонь.

Гадючий яр – место особое. Жители жабьего острова могли месяцами таить обиду друг на друга, браниться и спорить из-за осыпавшейся на соседский двор яблони. Но, когда случалось истинное несчастье, яровчане делались единым живым существом. Никто не отсиживался, прячась в собственной избе от пожара. Все знали: перекинься огонь дальше, всем несдобровать. Они выстроились цепочкой от колодца до погорельца: Дан, Буян, Залава, Лаз, Первак с Шуллой и их дочери, девки-приживалки. Из рук в руки передавали тяжёлые вёдра с водой к почерневшим стенам. Василёк, не теряя времени на ругань и причитания, стоял всех ближе к огню. Ресниц и бровей у него сразу не стало, но он, сцепив зубы, молча и зло хватал вёдра и плескал, плескал, плескал…

– Будет! Хватит! – Первак, мудрый староста, быстро понял, что баню не спасти. Да и невелика беда: не овин горит, не жилой дом. Он скомандовал: – На крыши! На соседние!

И вновь полилась вода. Того и гляди колодец вычерпают до дна…

Ирга стояла в стороне и держала в объятиях дрожащую Звенигласку. Колдовка страшно улыбалась, но лишь один человек увидел эту её улыбку.

Змеелов, с первого дня строивший из себя злодея, равнодушного к чужим горестям, примчался по первому зову. Растрёпанный, босоногий, без рубахи, он вдруг показался родным и уютным. Ну и пусть огонь бушует да люди голосят! Пусть кто-то, обессилев от испуга, сел у колодца, тяжело дыша и не зная, за что хвататься. Пусть старая Лая носилась по соседям, помогая вытаскивать добро, хотя до него огню было никак не добраться. Ирга глядела на Змеелова и всего больше хотела расцеловать этого уставшего худого мужчину, который, позабыв о своей великой силе, со всеми вместе таскал воду. Наконец их взгляды перекрестились, и он всё понял: безлюдское пламя водой не погасить. Колдун бросил ведро где стоял и кинулся к бане. А тут ещё Дан заглянул в пропалину в обрушивающейся стене и заорал:

– Там люди внутри!

Кашель сдавил ему горло, и больше Дан ничего сказать не мог. А Змеелов что-то прокричал, но сквозь шум пламени не разобрать было ни слова – только рот беззвучно открывался. Он прильнул к дереву, раскалившемуся не хуже железа, всем телом, пламя облизало нагой живот, и Ирга поспешила присоединиться к колдуну. Только усадила Звенигласку на траву и бросила:

– Не подходи! Про Соколка подумай!

Ятрова безучастно мотнула головой и двумя руками закрыла живот, будто дитё до сих пор сидело в нём, а не надрывалось в комнате.

Там, где Змеелов касался стен бани, огонь бушевал не так страшно. У него-то колдовство иное: Иргино пламя рождало, колдуново – умертвяло. Но непросто давалось ему это усилие… Мужчина усыхал на глазах, как лужа, выпитая жаром. Седина в волосах серебрилась в алых всполохах, а глаза, сияющие зеленью, делались тусклее. Ирга обняла его со спины и прокричала на ухо:

– Уйди!

– Ты что натворила, дура?!

– Уйди! Ты не погасишь этот пожар. Только сам сгинешь!

– Знаю!

Но он не уходил. Зелёное пламя спорило с рыжим, грохотало пылающее дерево и стонала горячая земля. А те, кого заперла в бушующем безумии мстительная колдовка, больше не были живы. Да и были ли они когда-то той жизни достойны?

– Я не хотела, – шепнула Ирга, но колдун, конечно, не услышал.

Она приложила ладони к его ушам и призвала Безлюдье. Колдун обмяк и сполз по стене, опрокинулся на спину, придавив Иргу. Подскочил Василёк.

– Живой?!

– Дыма наглотался! – соврала Ирга. Она хорошо умела врать.

Дан подбежал помочь, с Василём вместе они отволокли колдуна в сторонку. Тогда только Ирга, кивнув сама себе, закрыла глаза.

Как огонь потух, словно по волшебству, как ещё долго-долго валил сначала белый, а после чёрный дым, ей уже рассказывали. И, хоть Дан божился, что видел в пожаре горящих людей, на пепелище не нашли даже костей. Только пятёрка незваных гостей, разбередившая Гадючий яр, так и пропала. Все решили, что они пожар и учинили, и о пропаже не жалели. Только староста отчего-то недовольно качал головой.

Он нутром чуял, что колдовка сидит рядом. И внутренним чутьём же знал, что она не отошла от него за день ни разу. Потому спросил, не открывая глаз:

– Что ты натворила?

Она отозвалась спокойно. Так, как могла бы отозваться та, другая. Его первая…

– Баня старая. Всё равно перестраивать.

Некого винить. Лишь себя самого. Он показал ей Безлюдье. Он научил её, как обходиться с колдовством. Он создал Ассу из глупой девчонки.

– Это ведь была ты.

Змеелов поднял веки и вперился в дощатый потолок, не в силах перевести взгляд на колдовку. Вдруг она посмотрит на него так же – высокомерно и с жалостью. Так, как смотрела Асса даже тогда, когда клинок рассёк надвое её гибкое змеиное тело.

– И что с того?

Знала. И что спросит, и что укорит. Знала и ждала, заранее заготовив ответ. Ни о чём не жалела.

– Ты убила людей.

– Я приструнила псов. Смерть лучше они не заслужили. Ты знаешь, что они сделали?

Колдун натужно покачал головой. Вся сила Безлюдья, что сумел он накопись за последние дни, излилась в пожар, но её не хватило унять пламя. Ирга была сильна. Ирга родилась колдовкой, а он, Змеелов, выторговал то, что никогда ему не принадлежало. Ему не тягаться с нею. Пожелай Ирга убить снова, и он ничего не сумеет сделать.

– Тогда и я не скажу. Тайна не моя, но я когда-то дала слово её не открывать. И тебе придётся поверить, что те, кто сгорел там, не были достойны иного.

Колдун пошевелился, проверяя, слушается ли тело. Кожа на груди и руках сошла клочьями – намертво припеклась к полыхающим брёвнам. Перевязь больше доставляла боли, чем лечила. Но он ухватился за стену и приподнялся. Ирга сидела на полу подле него. Она тоже не глядела на Змеелова.

– Я верю, – сказал он. – Попроси – и я убил бы их для тебя.

– Тогда почему судишь?!

– Потому что их убил бы я. А не ты.

– Я и сама справилась недурно.

Колдун уронил лицо в ладони.

– То-то и оно, – прошептал он. – То-то и оно…

Не то что каждое движение, даже слово и дыхание причиняли боль. Но боль телесная ничто в сравнении с той, что царапала грудь колдуна изнутри. Он поднялся, усилием воли подавив стон.

– Куда собрался? – сразу взбеленилась колдовка.

Он отрезал:

– Не твоего ума дело.

Отрезал – и мигом пожалел о грубости, но заставил себя не оборачиваться, не глядеть на обиженно изломившиеся брови и губы, которые так хотелось поцеловать. Когда Змеелов вышел из избы, она не стала его останавливать. Лишь наблюдала в окно, как тот ломает об колено дворовую метлу, сооружая нечто навроде клюки. Калечная нога не желала слушаться, пришлось вместо неё унизительно и по-стариковски опираться на палку. Стоило бы хоть обуться, одеться как подобает. Он-то, хворый, не обладал здоровьем яровчан. Того и гляди от сырости сляжет ещё и с лёгочной болезнью! Но отчего-то подумал об этом колдун уже за забором, и как-то мельком, равнодушно. К чему уж о здоровье печься? Теперь…