– Поговорить надобно! – с усилием повторил Рьян.

Тут влезла Добронрава. И нрав ее оказался не так добр, как стоило бы ожидать от имени.

– Да что тут говорить?! Бей! По харе ему!

Рьян опешил:

– Тетка, ты никак сдурела?

– А что, меня колотить можно, а его нельзя? Дай-ка ему по роже!

Мужик так и сел, не довершив замаха.

– Добронравушка, ты что же?! Когда это я тебя бил?

– А вчера! – Она и не задумалась. – Мало не до смерти забил и обещал вовсе со свету сжить! Как есть обещал, клянусь! Бей его, рыжий, бей!

Как ни был вспыльчив муж любушки, а тут его ровно ледяной водой окатили. Он ощупал утоптанную землю вокруг себя, точно она собиралась убежать. Растерянная сука подбежала к нему и лизнула в щеку, успокаивая.

Нутро кричало Рьяну, что, если он хочет проучить врага, то для нападения лучше времени и не придумать. Раньше он бы поддался зову, а проклятье подлило бы в пламя ярости масла. Но нынче отчего-то медлил.

– Слышь… как там тебя? Любушка. А не за нос ли ты меня водишь? И меня, и мужа своего?

Добронрава взвизгнула, перепугав щенят. Половина из них забилась под крыльцо, половина, напротив, принялась лаять. Зарычала и псица.

– Инвар! Ну что ты сидишь?! Этот рыжий меня на конюшне совратил! Твою любушку лапал! Неужто стерпишь?!

Инвар горячился быстро. Слов жены хватило, чтобы глаза его налились кровью. Он с места рванул к нахалу, посмевшему покуситься на возлюбленную, обнял его колени и завалил.

– Ну что ты разлегся, северянин! Он же тебя убьет! Он тебя или ты его!

Здоровенный кулак и впрямь мог бы превратить лицо в месиво, но Рьян успел отвести его, и удар пришелся в землю.

– Мужик, успокойся! Охолони! Дай слово молвить!

Однако Инвар уже не способен был к разговорам. Ненависть потопила его разум, и проклятому то было знакомо. Он и сам не раз поддавался такой же слепой злости, тонул в ней и позволял принимать решения за себя. И не только… не столько проклятье являлось тому виной. Он всегда прежде лез в драку, а опосля уже рассуждал. Он ударил противника здоровой ногой в пах. Больная отозвалась резкой болью, но проверять ее было недосуг. Боднул в подбородок, уложил на лопатки и навис сверху. Костыль сам лег в ладонь. Один замах – и дело с концом.

– Убей! – взревела любушка.

И когда верная сука вместо того, чтобы напасть на Рьяна, кинулась к Добронраве и сомкнула челюсти на ее голени, Рьян окончательно все понял. Дом у Добронравы был хороший, богатый. Его она любила всей душой. А вот мужа терпеть не могла! Оттого и закрутила шашни с первым встречным. Да нет, не с первым встречным. С тем, кто был так же вспыльчив, как ее муж, с тем, кто вполне мог превратить ее в безутешную, но очень богатую вдову. И костыль выскользнул из ладони.

– Ах ты лживая гадина! – в сердцах рявкнул Рьян.

Добронрава упала, закрылась руками от нависшего над нею страшного оскала, слюна капала с зубов псицы ей на чело, мощные лапы упирались в грудь, не пуская встать.

– Инвар! Инва-а-ар! Отзови свою суку!

Заслышав плач жены, Инвар сразу успокоился, Рьяну и держать его не пришлось.

– Верная! Верная, ко мне!

Сука неохотно подчинилась и вопросительно заскулила. Рьян почти дружески пихнул рогоносца в бок и спросил:

– Ну что, мужик, понял ли, что случилось?

Инвар растерянно погладил любимицу по ушам. Нет, он решительно ничего не понимал.

– Тебя жена в Тень отправить хотела! С моей помощью! И я, дурень, чуть не повелся!

«И повелся бы, – добавил он мысленно, – случись драка седмицей-другой раньше».

– Добронравушка?

Брови любушки искривились жалостливо, подбородок задрожал: ни дать ни взять невинную девку в разврате обвинили!

– Но-но, – одернул ее северянин. – Ты сопли-то подбери.

Еще мгновение казалось, что она вот-вот разрыдается, но Инвар, как это всегда случалось, не кинулся ее утешать, и представление пришлось прекратить.

– Да чтоб вы оба подохли! – крикнула Добронрава, впервые за долгое время искренне. – Что один слюнтяй, что другой! Наказали же меня боги муженьком! Инвар, что расселся?! Живо в дом!

Мужик будто бы собрался послушаться. Закряхтел, приподнялся. Верная псица осторожно прикусила его за плечо, пытаясь остановить, но Рьяну то удалось лучше.

– Погоди, мужик. Ты головушкой-то подумай.

Он положил ладонь на второе плечо Инвара. Тот глянул направо, на Верную, налево, на северянина…

– Это… как же? – пролепетал он.

– А вот так. Она надеялась, что мы друг друга прибьем.

– Ничего подобного! – возмутилась Добронрава. – Я надеялась, что ты муженька моего порешишь, а тебя потом Посадник приговорит.

– Сказала, что ты ее колотишь почем зря.

Инвар едва не задохнулся:

– Кто?! Я?!

– Ты, ты. Что в могилу свести обещался.

– Добронравушка, любая моя, да как же?!

– А ты больше этого враля слушай! Пошли в дом! А ты, рыжий, проваливай! Чтобы духу твоего… – Добронрава осеклась, видя, что муж не спешит выполнять приказ. Тогда любушка засюсюкала: – Ну что же ты, сердце мое? Кому веришь, пришлому человеку или своей зазнобушке? Врет он все! Захотел тебя убить, а меня себе силой взять!

– Да нам такого счастья и даром не надо… – пробормотал Рьян.

– Инварушка!

– Погоди, жена.

Инвар уставился перед собой, стараясь не смотреть на супружницу. Сколько раз уже он верил в безумные россказни, когда она надувала пухлые губки и гладила пышную косу! Сколько раз прощал, как, например, тогда, когда она закрутила с северянином. Не ее ведь поколотил, хотя никто не осудил бы. Собрал друзей и рыжего бить отправился, а жену… жену через день извинил. Еще и новый платок ей купил, чтоб на сторону не смотрела.

– Погоди, – решил он.

– Чего годить-то? Гони рыжего в шею и…

– Ну-ка цыц! – Инвар ажно голову в плечи вжал – сам обалдел от своего же твердого голоса. – Иди-ка ты в дом.

– Инварушка, любый!

– В дом иди! Без тебя разберемся!

Добронрава очень убедительно всхлипнула, но муж не пошевелился. Только Верная басисто зарычала. Когда за женщиной захлопнулась дверь, Инвар подтянул колени к подбородку, обнял ноги и запла кал. Северянин опешил. Он и женских-то слез не выносил, а что делать, если в плач пустился мужик, и представить не мог.

– Эй, му… Инвар! Ну ты чего, в самом деле?

– Отстань! Убирайся восвояси! Не трону. И Борову не доложу про драку. Уходи.

Пусть бы сами разбирались. Милые бранятся – только тешатся, небось уладят все! Но Рьян почему-то не ушел.

– Ты это… Давай сырость-то не разводи. Не баба.

Инвар поднял лицо. На коленях остались мокрые следы.

– А что мне делать-то? Думаешь, ты первый у нее? Думаешь, я не знаю?

И бросился северянину на грудь. Что-то бормотал невнятно, всхлипывал, жаловался. Верная легла рядом, уткнувшись носом в бедро хозяину, щенки подбежали за молоком. И куда этот дурень смотрит? Любят же его. Эта вот псица и любит. Куда сильнее жены. А он…

– Гони ты ее, – посоветовал Рьян, успокаивающе похлопывая мужика по спине. – Вот нужна тебе эта дура лживая?

– Так люблюу-у-у-у! – Инвар взвыл пуще прежнего.

Любит, вишь ты! Рьян подумал, что покойная сестра, верно, так же его любила. И прогнать надо, и отпустить сил нет. Подумал и, кажется, впервые после своего проклятья ее пожалел. Быть может, ей тоже непросто далась эта погибельная страсть.

У Рьяна и без странных супругов дел хватало. Он беспокоился за Йагу, был голоден, не привык лезть не в свое дело и уж подавно кому-то помогать. Он тяжело вздохнул и встал, опираясь на костыль. Сделал два шага и обернулся:

– Ну чего расселся? Где в вашем захудалом городишке сносное питье подают? Веди. Поговорим. Я ж вроде как за этим пришел.

Благо никто не слышал, что Йага плакала ночами. А как не плакать? Ровно землю из-под ног выбили, забрали то единственное, во что оставалось верить в этом странном мире. Пусть жители Чернобора пугали ее, пусть и медувинчане, следующие заветам предков, оказались совсем не так счастливы, как думалось. Но матушка… Матушка никогда не обманула бы! Так раньше думала Йага. А что думать теперь, она и ведать не ведала. Потому ночь за ночью долго лежала без сна и тихонько всхлипывала. И только маленькая любопытная мышь вылезала из норки утешить колдовку.