Одной Рожанице известно, сколько сил понадобилось жениху, чтобы сдержать самодовольную улыбку.

– Все равно, – повторил он, – прости.

Шатай взъерошил соломенные волосы:

– Знаэшь, чэго я боялся всэго больше, сколько сэбя помню?

– Чего же?

– Я боялся остаться один. А теперь… – Шлях запнулся.

В Старшем доме слышался разноголосый девичий смех: верно, готовили жениху с дружкой какую-то пакость. Поодаль перекрикивались петухи, а за сараями, прячась от жен, разливали бутыль браги Деян с приятелем.

– Тэпэрь у мэня есть сэмья. – Шатай окинул Власа насмешливым взглядом, поправил на нем кафтан и докончил: – Какая-никакая. Нэ всэм жэ вэзет с родичами?

– А жена?

– Жэна… – Пальцы Шатая пробежались по бисерному узору на поясе. – Жэна будэт.

Как заведено, невесту обвел вокруг Старшего дома отец. Еще недавно здесь вповалку лежали раненые, а сама Крапива носилась меж ними то с зельями, то с перевязью. Нынче же, завязав глаза, она прошла по двору, на четвереньках, как дитя, вползла в маленькую дверку в задней стене, а после под руку с Деяном вышла к гостям. Отец крепко обнимал ее, в глазах его стояли слезы: жалко отдавать любимицу. Но все же он прошел с ней этот путь и вложил ладонь в руку жениху, а Влас крепко сжал ее. Наконец Деян поцеловал дочь в лоб и развязал ей глаза.

– Свежего ветра в твои окна, доченька, – сказал он.

– Свежего ветра, – отозвалась Крапива и утерла слезы рукавом.

Дальше пошло веселье. Свея долго перечисляла, в каких делах надобно слушать старшего в доме, а когда закончила, ухмыльнулась и добавила:

– Старшая-то у нас Крапива, ее и слушайся.

Девушки во главе с Лассой попытались отбить невесту, но тут с одним женихом поди справься, а уж с дружкой… И веселый хоровод так и не увлек невесту в поле.

У шляхов, если женщина брала себе мужа, он соревновался с ее родичами в выносливости, и гости из степи затребовали, чтобы мужчины сразились. Но вместо того, чтобы доставать мечи, Влас с Шатаем сразились на медовухе, загодя приготовленной Свеей. А как сражение переросло в пирушку, не вспомнили ни шляхи, ни срединники. Да и не делил их уже никто…

Когда небесное светило скрылось за холмами, а веселые песни сменились плакальными, Влас и Шатай переглянулись и поднялись из-за стола.

Древний закон – женихаться молодым в амбаре перед тем, как заполнят его зерном. А коли случилось так, что нету в деревне женихов да невест, то выбирали молодых жребием и запирали до утра, чтобы горячей кровью да утехами защитили они урожай от холодов и бед.

Так уж сплели боги полотно судьбы, что Крапиву не страшило то, чему суждено случиться в амбаре. Она сама сшивала лоскутное одеяло, что Матка постелила для них на полу, сама голышом валялась на шкурах лисы, медведя и зайца, сулящих здоровье, силу и родящее чрево. Песни, пляски и веселие остались у Старшего дома, но свежая ночь далеко разносила звуки, а босые ступни холодила роса. И все же на пороге девка ощутила, как захлестнуло щеки жаром. Не сразу Крапива решилась отворить дверь, не сразу глаза привыкли ко тьме и разглядели ожидающего ее в житнице мужчину. Когда же это случилось, аэрдын сцедила в кулак улыбку.

Влас и Шатай лежали обнявшись. Полностью одетые, они сладко спали, а подле них стоял кувшин с остатками медовухи.

Крапива тихонько, на цыпочках подкралась к ним и устроилась рядом. Поцеловала одного в уста, второго в щеку, а после глубоко спокойно уснула.

Остров не зря стоял на спине старой жабы. Топкие берега его дышали густыми туманами, испещренное бородавками бочагов и омутов тело источало прохладу с ранней осени и почитай до самой середки лета, а пришлецу, не ведавшему тайных запруд да проток, подобраться к Яру и вовсе было не суждено.

Гадючий Яр – так прозвали остров соседи. Оттого что крутые обрывы перемежались на нем глубокими оврагами, оттого что змей на острове водилось видимо-невидимо, и оттого что змеи, как врут бабки, испокон веков не трогали тех, кто вырос на болотах. Болот на Гадючьем Яре тоже было едва ли не больше, чем твердой земли. Оно и промышляли местные не пашней, а охотой, рыбалкой да мастерством. Ясно, что людей светлых да ласковых подобный край родить не мог. Про выходцев с острова на Большой земле так и говорили: с Гадючьего Яра выбрался, да так гадюкой и остался.

В остальном же остров был как остров. Рыбачили, клюкву собирали, изредка торговали. Да и с соседними деревеньками, чьи леса темнели близехонько, дитенок на лодке осилит, на ножах не были. И конечно, веселились во славу богов в отведенные для того дни. Все веселились: стар и мал, хил да удал, улыбчивые красавицы и… Ирга.

Как бы так сказать, чтоб не обидеть кукушонка?

Вот, к примеру, случается, что девка выходит во двор, и будто бы солнышко светит ярче, соловьи заливаются, а скотина, предчувствуя добрую хозяйку, призывно подает голос. Бывает и так, что девка вроде ладная-складная: медны косы до пояса, глазища что изумруды, стан гордый да шаг твердый… А соседи разве что не плюются ей вослед! Немудрено. Рожаница жестоко пошутила над девочкой: поцеловала в лобик, одаривая красотой, а после возьми да и дерни за язык! Так Ирга и осталась. Вроде собою хороша, а смолчать невмоготу!

Вот и то утро сразу пошло наперекосяк. Ждали большой праздник – Ночь Великих Костров. А к празднику, вестимо, и воды надобно натаскать, и угощение сготовить, и избу украсить… Суетились, бегали кто где. Ирга со всеми вместе носилась, понёвы не просиживала. Ну и проскочила мимо соседки, не отвесив поклон да доброго дня не пожелав. Впрочем, не приближайся праздничный час, она с вредной бабкой все одно лясы точить не стала бы, но тут вроде как и упрекнуть не в чем. Однако ж соседка прошипела девке вослед:

– У-у-у, гадюка!

Кто другой шел бы себе и шел до колодца, но Ирга воротилась, спустила коромысло с плеча, уперла руки в бедра и в упор поглядела на бабку:

– Ну-ка повтори!

Старуха пожевала губами, раздумывая, стоит ли до полудня затевать спор, но в удовольствии себе не отказала и четко повторила:

– А я говорю! Гадюка и есть!

Девкин прищур добра никому не сулил. Зелены очи так и сияли – ну чисто колдовка! Однако Ирга в Гадючьем Яре выросла, и соседка, еще в малолетстве гонявшая рыжуху со двора, не убоялась.

– А ежели я сейчас тебе ведро на голову нахлобучу и как дам! – пригрозила Ирга.

– А ну давай! Поглядим еще, кто кого! – засучила рукава старуха. – Где ж это видано, чтоб ни поклониться, ни доброго слова молвить! Али я тебе чужой человек?

– Угу, – поддакнула девка, – такой родной, что вчера два кочана капусты едва со двора у нас не увела!

Соседка присела от неожиданности: ишь, глазастая девка! Да уж не она ли спустила с цепи старого пса, спугнувшего горе-воровку? Сорвала с головы платок, дабы видом седых жиденьких волос устыдить нахалку:

– Ты что это такое говоришь? Это что же, я?.. Меня?! Люди добрые, вы послушайте только!..

– А и правда, – согласилась Ирга и тоже повысила голос: – Люди добрые! Вы послушайте, кто к нам вчера ввечеру в дом залез!..

– Ты что?! Молчи, молчи! – Бабка не то замахала на Иргу платком, не то попыталась хлестнуть.

Но та только оскалилась:

– И верно, вора-то я сама не видала. Зато слыхала, как кобель его в пыли повалял. Небось еще и покусать успел. А что, бабка Лая, отчего левую ногу бережешь? Прищемила где?

– Да как смеешь! Ты! Перестарок недоделанный! Сидишь на шее у брата, так еще его добро считаешь!

Ирга всерьез подумала, что ведро на голову вредной бабке надеть все ж не помешает. Знала, гадина, как побольнее ужалить! А тут еще – вот насмешка богов! – Василь и сам выглянул на шум из избы да поспешил к спорщицам.

Лая сразу в лице изменилась: пригладила волосы, повязала обратно платок, губы в улыбке растянула – ну чисто волхва Небесных прях!

– Василечек, отрада моя! – залепетала она. – А я спрашиваю, чего это тебя не видно? Неужто прихворнул?