– Ой, матушка Жаба, побереги! Беда случилась, колдуна звать надобно!

Ирга сдержалась, не выругалась. Кто б знал, что врать Залава отродясь не умела?

К счастью, Змеелов того не заметил. А может нарочно поддался, лишь бы с Иргой рядом не оставаться.

– Ну? – поторопил он.

– За околицей… – Залава покосилась на Иргу, но та нарочно отвернулась, чтобы подсказкой не выдать себя. Залава наморщила лоб, вспоминая выученные слова. – За околицей видела… Навроде змея, но большая. И… руки. Человечьи.

Редко колдун улыбался, но тут, кажется, весь просветлел. Ещё бы! Никто в деревне ведь не знал точно, как выглядит гадина. Никто… верно?

– Показывай.

Залава ещё раз испуганно оглянулась на Иргу.

– Да не выдерет она тебе косы, не бойся! – поморщился колдун.

– А вот и выдеру! – крикнула им вослед Ирга. Так, для порядку.

Как только колдун с Залавой скрылись из виду, Ирга бегом бросилась домой. К брату домой. Или всё же к себе?

Босые ноги скользили по мокрой земле, грязь со ступней обтиралась о мокрую траву. Странное ликование накрыло её, подобное которому ощущалось лишь в далёком детстве. Тогда казалось, что весь мир ей подвластен, что прыгни повыше – взлетишь. И что только она, она одна в целом мире важна. Ирга защитит брата. И верно: кто, если не она? Василь забыл, что сестра старше, что она за них двоих в ответе. Он забыл об этом на год, но теперь обязательно вспомнит! А Звенигласка… Что с ней делать колдовка ещё не решила, но знала точно, что решить должна сама. У колдуна разговор короткий, он что волхву в Тень отправил бы, не задумавшись, что кого угодно другого. Но Звенигласка – не кто угодно. Она… А кто она?

Ирга срезала путь по двору бабки Лаи, сиганула через заросли смородины, как всегда поломав ветки. Старуха высунулась из окна на треск, забранилась:

– Вот я вам щас! Куды?!

Как в детстве… Хорошо! Знакомый лаз под забором. В него Ирга с трудом втиснулась, но пролезла. А дальше по склону вниз, к родной яблоне – только ветер в ушах свистит!

– Василь! Вас!

Но навстречу вышла Звенигласка. Круглая и румяная, передник в муке, обёрнутая вокруг головы коса покрыта платком таким старым, что его ещё Ирга успела поносить, – не натрясти в тесто волос. Ятровь неподдельно обрадовалась:

– Ирга, серденько! Ходи, ходи скорее! Пирог уж поспевает, с окуньками да картошкой, как ты любишь, Василёк вот-вот вернётся!

– А… Нету Васа?

Колдовка растерянно остановилась.

– Да он едва отбежал! Подарок тебе… Ой! – Звенигласка закрыла рот руками и покраснела. – Проговорилась… Он тайком хотел…

– Ну куда, куда руки-то к лицу? – заругалась рыжуха и сама не заметила, как взбежала по крыльцу, чтобы скорее отнять ятровины ладони от щёк. – Хочешь бородавок наставить?

Ясно, волновалась Ирга не за Звенигласку, а за Соколка. Имелось на жабьем острове такое поверье: коли нерадивая мамка часто трогает лицо руками, жди у дитяти россыпь лягушкиных поцелуев, бородавок то бишь. Большого вреда от них не было, а старики так и вовсе поговаривали, что к счастью, но и красоты новорождённому не прибавят.

Звенигласка виновато и светло улыбнулась.

– Глупая я. Всё никак ваших поверий не запомню. Поначалу ты меня учила, а потом…

«А потом ты у меня брата отняла, и учить тебя стало без надобности», – мысленно закончила Ирга, но вслух сказала:

– В избу пошли. Нечего…

Хотя окно распахнули настежь, в доме было жарко, что не продохнуть. Обрадованная ожиданием гостьи, Звенигласка наготовила яства, какие не ко всякому празднику на стол выставишь. Достала сыру и колбасу, намесила теста, сбегала к соседке за медовухой. Василёк-то брагу не уважал, бабе на сносях и вовсе было без надобности. Но Ирга шибко мёд любила, вот ятровь и уважила.

– Не побрезгуй, серденько!

Звенигласка запоздало поклонилась и кинулась к столу. Плеснула мёду в кружку, поднесла.

– Не отравлено хоть? – хмыкнула Ирга, а колдунов бутылёк за пазухой вдруг похолодел, прижимаясь к груди.

Звенигласка только ресницами захлопала: не уразумела шутки или прикинулась?

Ирга принюхалась. Пахло мёдом и полевыми травами. Эх, была не была!

– Дар Тени-то собрали?

Ятровь виновато потупилась.

– Не ждали, что ты согласишься…

Пришлось колдовке вспоминать, где что лежит, а сказать по правде, ничего и забыться не успело. Из сундука она достала иглы с нитками, там же нашлись лоскутки, что без дела пылились, и старая рубашонка – Василь носил, покуда не то что мужем, а и парнишкой называться рано было. Берёг для сына, коли боги пошлют такую радость. Ирга, правда, мечтала, что успеет родить первой, и рубашонку перехватит, ну да что уж.

– Соломы принесли хоть?

– Василёк утром… Охапку.

Ирга деловито кивнула – уже и сама увидела в углу за занавеской привешенную к потолку люльку, а в той пук сухой травы. Пока Звенигласка суетилась у печи, колдовка подошла к колыбельке, помнившей ещё материны прикосновения. Погладила тёплый деревянный бок. Резьба потемнела от времени, но завитки девка угадала бы даже будучи слепой: этот ограждающий от хворей, тот, закручивающийся посолонь, для сытости и достатка. Люльку вырезал Первак, тогда ещё не звавшийся старостой, но уже готовый помочь всякому яровчанину. Отчего вырезал он, а не отец, Ирга не знала, как не знала и мужчину, положившего семя во чрево матери.

Рядом с завитками нашёлся крест, прорезанный позже прочих – символ мужской силы и храбрости. Когда Ирга отлежала своё в люльке, её место занял брат, а мать добавила руну своею рукой. Нынче пришёл черёд древним символам оберегать Соколка… А Ирга поможет явиться ему на свет здоровеньким и спрячет от Змеелова. Звенигласка – одно, но сгубить безвинного младенца она колдуну не позволит. Или позволит? Ведь не братом дитё зачато, не от их рода…

– Матушка, дала бы ты мне совета, – тихонько вздохнула Ирга.

Но колыбелька молчала. Если с доброй Айрой можно было хоть на погосте поговорить, то матери-кукушки давно след простыл. Ирга собрала солому и вышла в кухню. Кинула на лавку и велела:

– Садись.

Звенигласка аккурат успела достать и накрыть вышитым полотенцем пирог. Угощение дышало жаром, как материнская утроба, и возвышалось холмом посередь стола. Его черёд придёт позже.

Тут, наконец, сыскался и Василёк. Запыхавшийся, он придержал дверь бедром – руки оказались заняты.

– Ирга!

Кинул свёрток на скамью рядом с женой и облапил сестру, будто они виделись год назад, а не этим же утром.

– Боялся, передумаешь…

– Вот ещё!

И словно срезали невидимые нити, до того тянущие Василька кверху! Он плюхнулся рядом с женой и потянул Иргу, чтобы тоже присела. Одной рукой обнял сестру, второй Звенигласку и поочерёдно поцеловал каждую в чело.

– Вот теперь все дома! – счастливо вздохнул Василь. – Ох, запамятовал!

Кулёк совсем уж к стенке отпихнули, ещё немного и свалился бы. Вас развернул его.

– Вот. Каждой по подарку!

Платки отличались как день и ночь. Для Звенигласки – светлое полотно с золотистой пшеницей, синими васильками, нежно-розовым клевером и пушистыми кистями по углам; для Ирги – чёрное с алыми маками, изумрудной лозой и медной, как её косы, обмёткой.

Звенигласка едва не заплясала на радостях, но Ирга строго шикнула:

– Солому высиживай!

Пришлось разглядывать платок так, хоть примерить да перед зеркалом покрутиться хотелось – страсть!

Ирга же, как за нею водилось, принимать дар не спешила. Даже руки за спину спрятала, чтобы брат не вложил силой.

– Откуда? – подозрительно сощурилась она.

Василёк тайны делать не стал.

– Вчера в самую непогоду Первак углядел на озере судно. Шли торговать к дальнему берегу, надеялись с ранним утром причалить. И вдруг гроза! Начерпали воды, натерпелись страху, едва не перевернулись… Наши-то течение знают, подплыли и провели к заводи у южного края. Почитай спасли… Ну и устроили торг поутру, чего в даль-то тащиться?