Отшагнула назад и стянула рубаху через голову. И так прекрасна, так невинна она была в своей наготе! Не пыталась прикрыться или, как могла бы кокетка навроде Салы, встать так, чтобы грудь вздымалась выше. Замерла, опустив руки вдоль тела. И стеснение ее выдавали лишь растекающиеся по бледной коже алые пятна.

Хозяин болота верил и не верил. Вот она – целиком доверившаяся, нагая… прекрасная. Его. Во рту пересохло, точно он впервые узрел запретное. И краткий миг все тянулся, тянулся… Вот шагнет к ней – и развеется. Дуреха докумекает, что натворила, закричит, схватит одежду, и деру! Но Аир шагнул, а Ива не сдвинулась с места. Ладонь скользнула по плечу девушки и замерла, не коснувшись груди. Аир улыбнулся и прижал ее к себе.

– Это не та плата, которую я хотел.

Смущение отхлынуло от ее щек, сменившись растерянностью и… обидой?

– Чего же ты хотел?

Подцепил пальцем ее подбородок, заставил приподнять голову. Почему же он раньше не замечал, как красива и как не похожа на ту, первую, эта девушка? Упрямая. Уверенная. Стоит на своем и не отступится, хоть перед целой деревней, хоть перед всем миром! Таких больше нет…

– Моей назовись.

– Я и так твоя…

Хозяин болота засмеялся. Вот уж не думал он, что станет переживать, что там ответит какая-то девица из Клюквинок!

– Женою моей назовись, – попросил он. – Не невестой.

Ее ресницы дрогнули, и вдруг подумалось: а если откажет? И не в том дело, что без жены из селения Хозяин болота не войдет в силу, не в том, что месть, лелеемая столетием, не свершится. Если Ива откажет, случится нечто куда страшнее! А вот что… Этого Господин топей не ведал.

– Стану тебе женой, – тихонько ответила Ива.

И что-то глубоко внутри засияло не меньше, чем лунное озерцо. Черная муть, составляющая все его существо, словно бы отступила. Аир поднял девушку на руки, и та прильнула к нему, поверив: не обидит, не причинит зла. А он и не причинит. Ей – никогда!

Он пошел вместе с нею в воду как был, прямо в одежде. Не стоит обнажать свою наготу, мало ли к чему приведет подобное легкомыслие. Рано покамест. Ива ему не жена, лишь обещанная любимая. И до свадьбы надобно соблюсти еще один обряд.

Вода была жидкое серебро. Она обволакивала тело и стекала не каплями, а чистейшим светом. Таких проводов достойна невеста Хозяина болота! Не лунной дорожки, а лунного ложа! Капли взмывали вверх и зависали в воздухе. Ива завороженно глядела на них, а Аир – на Иву. И казалась она ему прекраснее всех лесных чудес, на которые уж он за сто лет нагляделся.

Он крутанулся, и Ива, смеясь, раскинула руки, ловя летающие звезды. Те закружились вокруг влюбленных вихрями, зазвенели, как колокольчики на тройке небесного бога, и взорвались светом. А она все смеялась и смеялась. И не было в целом мире никого и никогда. Ни той, что когда-то предала Аира, превратив в жителя трясин, ни деревни Клюквинки, ни самого Хозяина болота никогда не рождалось. А она – была. Глупая зеленоволосая девка.

Отчего боги так невзлюбили Прину, она никак не могла взять в толк. Сызмальства все складывалось не так, как у людей. Вроде и родилась вовремя – к концу лета. И здоровенькой, а все одно незадолго до вхождения в возраст женщины захворала, растеряв всю красоту, а потом еще шесть зим никак не могла впрыгнуть в поневу – кровь никак не отворялась. А кому ж в роду нужен неродящий перестарок? Вот и сговорил ее отец со двора (страшно сказать!) только к двадцати пяти годам. И понятно, не за завидного жениха, а лишь бы взяли.

Луг, собственно, не был плохим мужем. Он и по дому худо-бедно хлопотал, и руки из нужного места… Но не мужик. Боги тому свидетели! Молчаливый и покорный, он не то что спорить, он и говорить-то с супругой не любил. И дите зачать тоже не слишком-то торопился. Зато свекровь об том беспокоилась неустанно! Уж и так намекала, и эдак…

– Взяли хворобную девку! – любила говаривать она. – Не дай боги на тебе род прервется!

А Прина и рада бы принести счастье в дом. Но так уж повелось, что без участия мужа бабе боги такого дара не дали. Когда же вдовая матушка Луга по старости лет слегла на лавку, пришлось взять ее к себе в избу. И укоры пошли вовсе нескончаемые.

– Не так метешь! Не туда кладешь! Не тем кашу заправляешь! – указывала немощная старуха.

Нет бы тихонько отправиться за Огненные врата! Жила! Уже и до задка сама доковылять не могла – невестка обтирала, и не видела почти ничего. А все судила да рядила, дескать, не бывать Прине хорошей хозяйкой.

Луг-то хорош: собирал с утра снедь – и в поле. С матерью беседы вел хорошо если раз в день, перед сном. А Прина с ней от рассвета до заката, да все никак угодить не могла, даже когда нечистоты обмывала… Однажды свекровь хлестнула Прину по щеке:

– Я, калека, и то лучше сделаю! Дай!

И отняла черепушку, в которую до того опорожнилась. Нетвердые руки, ясно, не удержали чашку, содержимое разлилось окрест и на Прину… Кто бы выдержал? Женщина закрыла ладонью рот и нос калеки и стала держать. Долго держала. Много дольше, чем неугомонная старуха брыкалась, и куда дольше, чем нужно было. Однако ж руки́ не убрала.

– Туда тебе и дорога! – напутствовала Прина, неверяще таращась на отяжелевшее тело свекрови.

Муж, правду сказать, не слишком и расстроился. Раскупорил бутыль самогона, налил чашку Прине и через три дня, как полагается, вернул мать в землю. Видно, боги не осудили Прину за грех. Потому что к концу той осени она понесла. И счастливый же то был год! Вечно равнодушный муж стал вдруг возвращаться с работ пораньше, а раз принес с собою букетик полевых цветов и сладкий леденец с ярмарки.

«Теперь-то все иначе будет! – мечтала Прина. – Теперь-то заживем!» Но роды пошли тяжело. Сначала младенец никак не желал покидать утробу. Ажно месяц лишний пересидел. Потом роженица мучилась болями несколько дней, а повитуха, как назло, никак не могла добраться до Клюквинок из-за зарядивших ливней, разъевших дороги.

– Дите! Дите убереги! – умоляла Прина мужа.

Тот же, не зная, чем помочь, только носился по избе и рвал на себе волосы. Когда добралась повитуха, дома у Прины успели по одной, по две перебывать все бабы деревни. Уж и серебряной водицей в лоно плескали, и на живот давили, и дубовый коловорот прикладывали… Даже поили кровью беременной коровы – страшное средство, к которому прибегнет разве самая отчаянная баба. Ничто не могло заставить младенца явиться в мир!

Но наконец, шумно распахнув дверь, в избу ввалилась дородная тетка – повитуха. Она тут же выгнала всех непричастных, а Луга выставила охранять вход, осмотрела роженицу и деловито сообщила:

– Железом надобно.

Прина едва не родила со страху. Железом! Вырезать дите прямо у матери из чрева. Да это же верная погибель! Она намертво вцепилась в толстую руку:

– Меня режь! Меня! Дите сбереги!

Повитуха только плечами пожала. Дите или роженица – на то воля богов. Ее дело малое.

Пережитой муки Прина никогда – ни до, ни после – не могла себе вообразить. Рассудком она не тронулась потому лишь, что в себя приходила раз или два, а потом снова ныряла в бездну отчаяния. Но жаркая баня и светцы, от которых слезятся глаза, еще многажды являлись ей в кошмарах.

В первый и последний раз в жизни Прине повезло. Выжили оба: и мать, и дите. Немудрено, что сама роженица никак не могла вытолкать малыша на свет. Мальчик, названный Браном, мог бы разворотить ей все нутро, таким крупным оказался! Женщина поплатилась чревом. Замкнув кровь, повитуха строго-настрого заказала новое дите заводить.