– Что случилось? Что, Звенигласка?

Но из горла её донёсся лишь вой. Так воет волчица, когда охотники перебили всю стаю, а ей, несчастной, довелось выжить. Звенигласка подняла голову, и встретилась взглядом с купцовым. А тот, кажется, давно её узнал.

–А-а-а-а-а-а-а-а!

Она схватилась за живот двумя руками, судорога изломила хрупкое тельце. Звенигласка закричала снова.

Оттеснили купца, оттеснили Иргу. Василёк, и тот с трудом пробился к жене, но всех умнее оказалась Шулла. Едва заслышав крик, она, не однажды роды принимавшая, поняла: пора! Протолкалась через толпу, села подле Звенигласки.

– Что рты поразевали? В избу её! Живо!

Во всяком поселении есть своя повитуха. И, если в другой день ей случалось и за удобное место у мостков побраниться, чтобы бельё прополоскать, и поспорить, кого после заката у соседа видели, и просто под досужие сплетни попасть, то, когда боги приводили в мир новую жизнь, никто перечить ей не смел. А в Гадючьем яре повитухой была жена старосты Шулла, с которой и вовсе ругаться было не принято. Оттого никто слова не сказал, когда Звенигласку не потащили на другой конец деревни, под родную крышу, а оставили в Перваковой избе. И уж точно никто не вступился, когда Шулла погнала Иргу прочь.

– А ты куда, кукушонок?! Едва подарочек Тени отнесла!

– Брат выдал? Я же всего…

Корчащуюся Звенигласку муж уже занёс в избу и проверять, впустят ли за ним сестру, не спешил. А Шулла в дверях стояла крепко, словно из камня вытесанная. И, что ещё обиднее, была права. Колдовка самолично принесла требу Чёрной богине. В тот же день настоящие роды принимать – великое оскорбление самой жизни! И поди докажи, что колдовка добра желает и боится, как бы ятровь не обезумела и не навредила кому.

– Я хотя бы на порожке посижу! Маленечко!

Шулла вовсю раздавала указания домашним: баньку затопить, водицы натаскать, защитные обереги из ларя вынуть. Но до того у Ирги был обеспокоенный вид, что прервалась, смягчилась и погладила рыжуху по плечам.

– Не тревожься, детонька! Ты уже помогла ей, теперь мой черёд. Неужто думаешь, я столько лет в Яре прожила, благословение волхвы заслужила, а с твоей Бедой не слажу?

Ирга облизала губы.

– Ты ходила к волхве? Видела её?

– Я много такого видела, что тебе и не снилось. Иди, детонька. От тебя здесь вреда больше, чем пользы. Иди, я управлюсь.

На прощание Ирга вцепилась в мягкую ладонь Шуллы, заглянула ей в глаза.

– Не впускай к ней никого. Никого! А коли… что не так… пусть меня приведут. Я тоже у волхвы была. И тоже видела. Всякое…

Не сказать, что с тем рыжуха, смирившись, и ушла. Пробовала и в бане схорониться, и в окно влезть, и под кустом спрятаться. Но повитуха была строга, и пришлось убираться восвояси, взывая к Матушке Жабе.

– Не попусти беды, – повторяла про себя Ирга, плетясь домой.

Откуда же было знать, что беда уже вовсю ждёт её в избе?!

Дымок курился над двором, но не тянулся кверху, как должно, а стелился и завивался кольцами. Над уличным очажком трудился Змеелов. Ходил взад-вперёд, помешивал головешкой в висящем на треноге котелке, шептал. И всего больше походил на большую хищную рыбу, почуявшую добычу: медленно обогнул, плавно повернулся, и как бросился к вареву, как вскинул руки кверху! А густой пар вторил его движениям.

Ирге подурнело, потянуло в сон. То ли Звенигласкин пирог оказался плох, то ли от запаха замутило. Прилечь бы, вздремнуть хоть малость после беспокойной ночи в Лихоборе… Но прошмыгнуть незамеченной не удалось.

– Явилась, – зловеще протянул колдун.

У Ирги во рту пересохло. А и знала ведь, кого подбивает Змеелова обманывать! Наверняка он раскусил обман Залавы ещё прежде, чем они вышли со двора.

– Явилась, – понурила голову она. – А ты как… сходил? Нашёл что?

Колдун сощурился.

– Что-то да нашёл…

И так поглядел, что Ирга вдруг вспомнила, что не такая уж она и смелая, что супротив Змеелова и его колдовства ничего не сделает и что точно не следовало пытаться его переиграть, игры не зная.

– З-змеевицу?

– А сама как думаешь?

Ирга и не заметила, как начала пятиться. А колдун, словно издеваясь, велел:

– Подойди. Глянь.

Деваться некуда, пришлось подчиниться. В котелке бурлило густое пахучее варево, словно само болото зачерпнули и на огонь поставили.

– Дрянь какая, – честно сказала Ирга.

Змеелов самодовольно хмыкнул:

– Это ты ещё на вкус не пробовала! Не блинцы, ой, не блинцы…

– А что тогда?

Он поймал её за запястье, крепко сжал и долго молчал, от чего у Ирги сердце забилось в самом горле. Наконец кивнул собственным мыслям и заговорил:

– Змеевицы та девка не видела. Сама сочинила или подучил кто, не знаю. Но до околицы мы дошли не зря. Вот, что я там нашёл.

Травка, что показал он Ирге, мало отличалась от прочих растущих на жабьем острове. Неприметная, с тонкими стеблями и едва наметившимися навершиями бутонов. Местные звали её горючницей.

– Это змеиный корень.

– И что с того?

– А то, – колдун швырнул горючницу в вар, и тот сменил цвет с мшисто-зелёного на жёлтый, – что сейчас мы с тобой колдовать будем. Принеси из дому мои бутыльки с зельями.

Обрадованная, что можно хоть ненадолго спрятаться от колдуна, Ирга метнулась крыльцу. Так бы и выдала себя, да бутылёк, до сих пор лежащий за пазухой, похолодил грудь. Колдовка замерла, заставила себя дважды вздохнуть, успокаиваясь, и лишь потом обернулась.

– Где лежат-то?

Помедлив, колдун ответил:

– В сундуке в женском углу. В льняной отрез завёрнуты.

Ирга кивнула, скрылась в доме, и только там позволила себе перевести дух.

***

Как и желала Ирга, баню они затопили. Точно так же, на другом конце Гадючьего яра, прогревали нутро другой баньки – Перваковой, где мучилась схватками Звенигласка. И по всему выходило, что Змеелов отыщет её ещё прежде, чем крик новорождённого огласит Гадючий яр. Зато колдуна это радовало без меры! И откуда только взялись у него силы? Сам натаскал воды, сам бережно добавил в варево зелья из бутыльков, а после снял котелок с огня – остудиться.

– Редкая трава этот змеиный корень, – рассказал он. – Врут, растёт лишь там, где умирают змеевицы. И выдают их, если правильно сварить и знать, что делать дальше.

– И что же?

– Я расскажу. А ты следи, чтобы в бане был жар.

Ирга следила. Следила и думала, думала, думала… Что же делать, чтобы помешать колдуну? Хоть плюй в тот котёл, право слово! Но к зелью, словно почуяв неладное, Змеелов её не подпускал.

Даже в предбаннике жар был такой, что рубаха липла к телу, а шею под волосами пекло до дурноты. Ирга отставила подальше от нагретой стены ведро с колодезной водой – освежиться, когда станет совсем невмоготу. Вытерла лоб рукавом и потом только заметила, что Змеелов стоит в дверях и неотрывно глядит на неё. Плохо как-то глядит. Понимающе…

– Натоплено… – сказала она.

Колдун кивнул. Переступил порог, поставил на лавку чашу, наполненную вонючим варевом и… начал раздеваться. Ирга так и застыла с разинутым ртом, а Змеелов, ничуть не тревожась, расстегнул ворот рубахи, стянул её через голову. Взялся за сапоги. Он мало походил на того, кто совсем недавно сошёл на берег Гадючьего яра. Тот человек был тяжело болен и измождён, едва двигался, при каждом шаге припадая на левую ногу. Тот, кто нынче предстал перед Иргой, был калечен и очень худ, но то уже был не старик на смертном одре, а усталый мужчина. Мужчина со страшным блеском в глазах, с острыми скулами и бледной кожей, с выпуклыми зеленоватыми жилами и несмело проступающими на плечах, груди и животе мышцами. Губы пересохли, и Ирга привычно облизала их. И ладно бы Змеелов не заметил румянца на её щеках или, пусть ему, хотя бы вид сделал. Нет! Он самодовольно хмыкнул: